Страница 24 из 2568
На этом представление завершилось. Я видел будущее предприятие, возможный доход и оборудование, которое при удаче можно было продать. Прасковья Ивановна видела слой пыли. Её оценка была точнее моей, поскольку пыль уже существовала, а доход пока нет.
У стены находился стол с тёмными пятнами, рядом стояли ёмкости для краски и инструменты. Несколько досок были прислонены к шкафу. На верёвках под потолком висели деревянные зажимы. Я не стал расспрашивать об их назначении. После ответа «Климов знает» новый вопрос не обещал прибавить знаний.
— Мастерская давно не открывалась? — спросил я.
— После похорон Климов приходил два раза. Окна проверял, шкафы запирал. Вчера заходил ненадолго.
— Он оставил распоряжения?
— Мне — нет.
Прасковья Ивановна подошла к окну и проверила задвижку. Затем провела пальцем по раме, посмотрела на пыль и вытерла руку о тряпку. Я понял, что осмотр уже идёт, только проводит его не новый владелец.
Из печатной комнаты мы прошли в небольшое помещение со шкафами. Один был заперт, второй открылся после того, как Прасковья Ивановна указала нужный ключ. Внутри лежали свёртки, деревянные коробки, шнуры и бумага меньшего размера. Я попытался сопоставить содержимое с описью, но быстро отказался. Фраза «принадлежности типографии» позволяла Лапшину передать всё одним пунктом. Теперь этот пункт занимал целую комнату и требовал человека, способного назвать каждую вещь.
Дальше находился бумажный склад. Здесь воздух был прохладнее. Пачки и стопы лежали на широких полках, часть покрывали полотняные чехлы. Верхние листы в одной стопе пожелтели по краям. Я коснулся угла; бумага оказалась плотной и шероховатой.
— Бумагу отсюда несут к прессу? — спросил я.
— Да. А привозят со двора.
Прасковья Ивановна открыла широкую дверь под навес. За ней лежал утоптанный двор. У стены стояли пустые ящики, дальше находились сарай и поленница. Под водосточной трубой земля оставалась влажной, хотя день выдался сухим. С улицы во двор вели большие ворота и калитка.
— Для бумаги открывают ворота, — сказала она. — Припасы вносят через калитку. Зимой снег здесь не складывают. Проезд должен быть свободен.
Я прошёл от двери склада к воротам, оценивая расстояние. Путь был недлинным и достаточно широким для телеги. Бумагу можно было выгружать под навесом, не таская через контору и жилые комнаты. Михаил устроил дело разумно: заказчик входил с улицы, товар — со двора, жильцы пользовались отдельной дверью. Люди, деньги и бумага встречались только там, где встреча приносила пользу.
— А эта дверь? — спросил я, указывая на вход возле поленницы.
— Хозяйственная. Я через неё прихожу.
— Ключ у вас?
— От неё и от кладовой. От конторы, мастерской и бумажного склада ключей у меня нет.
— Вторые на моей связке?
— Большой с круглой головкой — от хозяйственной двери. Малый, тёмный — от кладовой.
Я нашёл оба. На выцветших ярлыках ещё различались надписи. Значит, ночью в моём распоряжении оставались все входы, кроме тех, ключи от которых имел Климов. Система безопасности строилась на железе, памяти и доверии к нескольким людям. Пароля не требовалось. Потеря связки заменяла сразу все возможные ошибки.
— Вы здесь живёте? — спросил я.
— Нет. На соседней улице.
— А ночью в доме остаётся…
— Никого. Теперь — вы.
Она произнесла это буднично, уже открывая хозяйственную дверь. Я задержался во дворе. В большом доме с мастерской, конторой, складом и двумя этажами ночью должен был находиться один человек — я. Климов жил отдельно, Рогов был рассчитан, Егор оставался дома, Прасковья Ивановна уходила после ужина. В прежней жизни одиночество требовало закрыть дверь квартиры. Здесь для него полагалось обойти целое владение и проверить несколько замков.
Я вошёл вслед за Прасковьей Ивановной в жилое крыло. Узкий коридор с крашеным полом вёл к гостиной. В комнате стояли диван, круглый стол, несколько разномастных кресел и шкаф со стеклянными дверцами. Мебель не составляла гарнитура: каждую вещь, по всей видимости, покупали тогда, когда прежняя ломалась или появлялись деньги. На столе лежали огниво, свечные щипцы и два подсвечника.
— В гостиной две свечи, в спальне одна, — сказала Прасковья Ивановна. — Остальные в кладовой. Пока светло, зажигать незачем.
Я посмотрел на окна. Снаружи ещё различались двор и крыша сарая, но дальние углы комнаты уже темнели.
— А если мне понадобится читать вечером?
— Зажжёте свечу.
— Я надеялся на более сложную систему.
— Зачем?
Возразить было трудно. Электрическое освещение приучило меня считать свет свойством комнаты. Здесь свет хранился в кладовой, расходовался по длине свечи и требовал огнива. Прасковья Ивановна не считала такую систему сложной, поскольку знала, где лежат запасные свечи.
Следующая дверь вела в спальню. Сундук уже поставили у стены. Кровать была застелена, возле окна находился умывальник с кувшином и тазом, на спинке стула лежало полотенце. Комната выглядела подготовленной для приезжего, а не для хозяина. Вероятно, различие пока существовало только у меня в голове.
Я проверил оконную задвижку, затем внутренний крючок на двери. Он вошёл в петлю туго, но держался.
— Окно утром откройте, — сказала Прасковья Ивановна. — Комната стояла закрытая. Сегодня я печь не топила. Если ночью станет холодно, одеяло в шкафу.
— А печь я сумею растопить?
Она посмотрела на меня внимательнее.
— Сегодня не надо.
Ответ не содержал оценки моих способностей, но и уверенности в них не выражал.
— Завтра покажете?
— Покажу. Или сама растоплю, если похолодает.
Так решился первый отопительный вопрос нового владельца. Я мог владеть печью на основании завещания, но пользоваться ею следовало после объяснения Прасковьи Ивановны.
Кухня находилась в конце коридора. Здесь было теплее. На плите стоял накрытый горшок, на столе лежали хлеб и нож. Пахло мясом, луком и дымом. После дорожной еды запах немедленно изменил порядок моих задач.
— Ужин почти готов, — сказала Прасковья Ивановна. — Через полчаса поставлю в гостиной. Горячим будете есть или оставить?
— Горячим.
— Тогда через полчаса.
Никаких дополнительных обещаний еда не потребовала. Среди всего наследства она первой имела понятный срок и назначение.
В кухонной двери появился служащий Лапшина.