Страница 21 из 2568
Лапшин сделал пометку. Сверка продолжилась. Он называл папки, книги и пакеты; я передвигал их к своему краю стола. Смерть Михаила нельзя было проверить повторным счётом. Чужое имя не становилось своим после подписи. Зато шесть книг оставались шестью книгами, ключи — ключами, а двести десять рублей не менялись от того, верил я в происходящее или нет.
Фёдор Иванович дважды вернулся к уже отмеченным строкам. В первый раз проверил число книг, во второй — бумаги на дом. Его точность могла раздражать наследника, уверенного в собственных правах. Мне она помогала. Пока Лапшин сверял опись, он бесплатно сообщал, какие документы важны, что относится к дому, что — к типографии, и какую папку следовало спасать первой при пожаре. Каждое пояснение я получал без опасного вопроса.
Когда последняя связка была сверена, Лапшин сложил опись и положил поверх неё костяной нож. Третья стопка бумаг снова оказалась чуть неровной. Он поправил её, хотя разговор уже не касался денег.
— Завещание, ключи, наличные средства, деловые книги и личные бумаги переданы вам, Алексей Николаевич. Мой служащий поможет доставить их вместе с вашим багажом. Прасковья Ивановна ожидает в доме.
— Благодарю вас.
Я оглядел стол. Наследство не выглядело богатым. Потёртые книги, старые письма, тяжёлая связка ключей и мешок с деньгами могли принадлежать любому человеку, который долго вёл дела, редко выбрасывал бумаги и заранее не доверял будущим владельцам самостоятельно находить нужные двери. Только завещание соединяло всё это с домом, двором, жилым крылом и типографией, которых я ещё не видел.
У меня появился адрес. Появились наличные деньги. Появилась крыша, под которой можно было закрыть дверь. Я взял ключи и почувствовал их вес. Дом существовал пока только в виде железа и надписей на ярлыках. Типография — в виде книг, счетов и слова в завещании. Личные бумаги хранили молчание Михаила лучше, чем он, вероятно, рассчитывал.
Мне хотелось спросить, работает ли предприятие, есть ли у него заказы, кому следует платить жалованье и сколько денег требует содержание дома. Каждый вопрос был разумен для нового владельца и опасен для племянника, который, возможно, должен был знать хотя бы часть ответов.
Однако Фёдор Иванович ещё не закончил разговор. Он подвинул к себе одну из деловых книг и положил ладонь на переплёт.
— Алексей Николаевич, теперь я должен объяснить вам положение типографии к настоящему времени.
Фёдор Иванович развязал тесьму на деловой книге и открыл её примерно посередине. Страницы там были исписаны плотнее, чем в начале. Возле отдельных строк стояли короткие пометки, которые я с моего места разобрать не мог.
Само слово «типография» пока означало для меня часть наследства, стоявшую в завещании между домом и деловыми бумагами. Я не собирался становиться печатником, разбираться в шрифтах и выяснять, сколько листов можно получить за день с железного пресса. Мне требовалось понять другое: приносит ли это имущество деньги, требует ли немедленных расходов и можно ли оставить его без присмотра хотя бы до тех пор, пока я не разберусь с собственной жизнью.
Фёдор Иванович провёл пальцем по странице.
— Все заказы, принятые Михаилом Андреевичем, исполнены, — сказал он. — Новых заказов нет. После его смерти работа остановлена.
Я ожидал почувствовать разочарование владельца предприятия. Вместо него появилось облегчение. Закрытая мастерская не требовала от меня сегодня принимать заказчиков, обещать сроки и изображать знание ремесла. Никто не ждал у станка нового распоряжения. Никто не приходил за тиражом, который уже оплатил. Никто не собирался спрашивать, почему хозяин типографии смотрит на собственный пресс как на предмет, случайно обнаруженный в музее. Предприятие не приносило денег, но хотя бы не требовало немедленно притворяться, что я умею им управлять.
— Кто сейчас смотрит за помещением? — спросил я.
— Яков Осипович Климов, старший наборщик. Он осматривает мастерскую два или три раза в неделю. Проверяет окна, замки, шрифты и прочее имущество. Постоянно там не находится.
Имя я запомнил. Не потому, что собирался немедленно возобновлять работу, а потому, что этот человек знал, что именно находилось в мастерской до моего появления. Если оттуда исчезнет ящик литер, инструмент или половина бумаги, я сам этого не замечу. Мне можно было показать пустую полку и сказать, что на ней всю жизнь лежал запас чего-то чрезвычайно ценного. Я бы поверил, если объяснение прозвучит достаточно уверенно. Климов, по крайней мере, умел отличить сохранное имущество от удачно описанного отсутствия.
— У него остаются ключи? — спросил я.
— От рабочего входа и внутренних шкафов. Главные ключи переданы вам. Если решите изменить порядок доступа, следует сообщить ему отдельно.
Я коснулся связки, лежавшей рядом с завещанием. Ключи отозвались негромким звоном. У собственности уже появились правила, которые существовали раньше владельца и не собирались останавливаться ради его знакомства с собой.
— Остальные работники?
Фёдор Иванович перевернул страницу.
— Печатник Степан Лукич Рогов получил полный расчёт. Теперь он подрабатывает в другом месте. Ученичество Егора Никитича Синицына приостановлено.
— Они принадлежали к дворовым Михаила Андреевича? — спросил я.
Фёдор Иванович поднял глаза.
— Нет. Все трое мещане и вольнонаёмные работники. Живут отдельно. Рогов женат, у него дети. Синицын нанимался учеником с согласия матери.
Получалось, что в наследство люди не входили. Это было хорошо. И в то же время, они могли отказаться возвращаться. Это было менее удобно. В прежней жизни сотрудника удерживали договор, зарплата, интерес к работе и уверенность, что соседняя компания не предложит больше. Здесь наборщик, печатник и ученик тоже имели собственные дома, семьи и причины выбирать. Эпоха изменилась сильнее, чем отношения человека с жалованьем.
— Климов знает мастерскую лучше прочих, — продолжил Фёдор Иванович. — Если пожелаете подробно осмотреть оборудование или возобновить работу, следует пригласить его.
«Если пожелаете» прозвучало лучше всего остального. Никто пока не считал, что я обязан посвятить жизнь печатному делу только потому, что Михаил оставил его мне вместе с ключами. Типография входила в наследство как имущество, а не как клятва у смертного одра. Её можно было осмотреть, оценить и решить, что делать дальше.
— Понимаю, — сказал я.