Страница 18 из 2568
Я ожидал вопросов от Лапшина и готовился говорить о Михаиле. Князь спросил о сроке моего присутствия, словно всё остальное либо уже знал, либо не считал важным.
Отвечать следовало сразу. Долгая пауза превратила бы простой вопрос в признание того, что я выбираю безопасную версию.
— Пока и сам ещё не знаю.
Это была правда. За последние часы она стала моей самой надёжной частью. Я действительно не знал, надолго ли приехал, куда собирался после разговора и существовало ли место, в котором мне позволят остаться до утра.
Сергей Петрович посмотрел мне в лицо. Взгляд не стал грубее или доброжелательнее. Он лишь задержался дольше, чем требовалось для обычного прощания. Князь словно проверял не сам ответ, а то, насколько легко я его произнёс.
Я выдержал взгляд и не стал добавлять объяснений. Можно было сказать о болезни Михаила, о делах, о долгом отсутствии или о намерении сперва осмотреться. Каждая новая фраза сообщила бы князю больше, чем он попросил. Человек, задавший вопрос у открытой двери, вероятно, умел получать лишнее именно таким способом. В прежней жизни этим приёмом пользовался я сам.
Сергей Петрович слегка наклонил голову.
— Понимаю.
По его лицу определить степень понимания не удалось. Возможно, фраза означала, что ответ принят. Возможно — что разговор ещё не закончен, только продолжать его сейчас не станут. Он поклонился Лапшину, обозначил поклоном прощание со мной и вышел. Служитель последовал за ним на крыльцо. Послышался стук трости о доски, затем звякнула подножка экипажа. Через несколько мгновений колёса тронулись по улице.
Я остался в передней с Лапшиным. Первое знакомство с князем заняло меньше минуты. За это время Сергей Петрович получил моё имя, увидел меня после пяти лет отсутствия и задал единственный вопрос — когда я собираюсь уехать. Служитель вернулся и закрыл входную дверь. Уличный шум сразу стал тише. Фёдор Иванович подождал, пока служитель отойдёт к стене, и указал на кабинет.
— Прошу вас, Алексей Николаевич.
Я взял перчатки с полки и поднял дорожную сумку.
Лапшин пропустил меня вперёд.
Кабинет оказался небольшой комнатой, почти целиком занятой столом, книжными шкафами и бумагами. Бумаги лежали на столе тремя стопками. Первая была перевязана зелёной тесьмой, вторая — серой, третья не была перевязана ничем и потому, вероятно, требовала от хозяина наибольшего внимания. Фёдор Иванович поправил её прежде, чем предложил мне сесть.
Я положил дорожную сумку возле кресла и перчатки на колени. Лапшин занял своё место не сразу. Он придвинул чернильницу к краю подставки, переложил костяной нож поверх одного листа и посмотрел на дверь, проверяя, плотно ли она закрылась. Бумаги от этих действий не сделались ровнее, зато Фёдор Иванович получил несколько секунд, чтобы приготовиться к неприятной части разговора.
— Алексей Николаевич, — сказал он, — мне следует прежде всего сообщить вам печальное известие. Михаил Андреевич скончался. Похороны уже состоялись.
Лапшин произнёс это спокойно и негромко. Без предварительного рассуждения о превратностях жизни, без надежды, которую собираются отнять в следующей фразе, и без утешения. Я смотрел на него, ожидая продолжения.