Страница 11 из 2568
Глава 3
Крыши за окном становились выше, дома подходили к дороге ближе, между заборами появлялись ворота, лавки и прохожие. Карета всё чаще замедлялась, пропуская телеги и экипажи. Колёса уже не гремели непрерывно, а переходили с пыльной колеи на отдельные участки мостовой, где тряска становилась мельче и злее. Дорога перестала пытаться выбросить меня с сиденья целиком и занялась отдельными частями тела.
До первой встречи оставалось немного времени. Я вынул платок и провёл им по лицу. На ткани осталась серая полоса. Воротник рубахи тоже успел собрать пыль, сюртук смялся на локтях, сапоги выглядели так, словно последнее решение об их чистоте принималось в Петербурге. Алексей добирался из Америки несколько недель. Я находился в его теле меньше часа и уже выглядел уставшим от путешествия.
Это было полезно. Усталый путник имел право отвечать не сразу, переспрашивать и просить повторить имя. Человек после долгой дороги мог перепутать улицу, забыть местный порядок и не сразу узнать знакомого, особенно если видел того пять лет назад. Человек из Америки получал дополнительные возможности: говорить чуть иначе, задавать неудобные вопросы и считать нормальным то, что окружающим казалось странным.
Рабочая легенда складывалась сама. Требовалось лишь не испортить её подробностями. Я достал перчатки, но тут же вернул их в карман. Надевать их в душной карете не хотелось, а спрашивать ямщика, полагалось ли дворянину прибывать на почтовый двор в перчатках, было бы вкладом в репутацию человека, потерявшего память возле городской заставы.
Одежда останется как есть. Пыль подтверждала дорогу. Смятый сюртук — её продолжительность. Бледность, которую я заметил в стекле, — это усталость или недомогание. Если понадобится, можно добавить головную боль. Она уже существовала после удара о стенку и не требовала актёрского мастерства.
С объяснениями следовало соблюдать меру. Человек, слишком подробно доказывавший, что устал, обычно успел хорошо отдохнуть и подготовиться. Я выбрал три причины: долгая дорога, пять лет отсутствия и американские привычки. Каждая объясняла часть странностей. Вместе они объясняли почти всё и потому становились опасными. Стоило начать пользоваться ими слишком охотно, и окружающие могли решить, что Америка не изменила Алексея Ветрова, а полностью заменила другим человеком. Что, разумеется, соответствовало действительности.
Я произнёс про себя: «Простите, после дороги голова ещё не совсем ясна». Фраза годилась для забытого имени и не требовала врача, если произнести её спокойно. «В Америке к этому относятся иначе». Эта подходила почти ко всему, но немедленно приглашала собеседника спросить, как именно относятся в Америке. Применять следовало лишь тогда, когда я уже знал местный порядок и мог хотя бы назвать противоположный. «За пять лет я успел отвыкнуть». Самая безопасная формулировка. Она ничего не сообщала и позволяла слушателю самостоятельно решить, от чего именно я отвык: от города, людей, дорог, приличий или здравого смысла. Главным правилом оставалось прежнее: не рассказывать об Америке первым.
Если спросят, где жил, ответить можно будет после того, как я найду название в документах или дневниках. Если поинтересуются делами, сослаться на необходимость сперва увидеть Михаила. Если начнут вспоминать общих знакомых, лучше дать человеку договорить. Большинство людей охотно сообщают нужные сведения, если не мешать им собственной осведомлённостью. В прежней жизни это называлось активным слушанием. В нынешней могло спасти от разоблачения.
Я попробовал представить первую встречу. Михаил сидит в комнате или лежит в постели. Я вхожу. Он называет меня Алексеем, протягивает руку и ждёт узнавания. Мне следует подойти без заминки, но не изображать чувства, которых я не понимаю. Сказать, что рад успеть. Спросить о здоровье. Дать ему самому определить степень близости. Если он обнимет — обнять в ответ. Если протянет руку — пожать. Если ограничится взглядом — не бросаться на больного человека только потому, что мы обозначены родственниками в одном письме.
План казался разумным. Его слабость состояла в том, что Михаил мог выглядеть совершенно иначе, находиться не там и начать разговор с вопроса, на который настоящий племянник обязан был знать ответ. Например: «Как поживает Джон?» Или: «Что ты решил насчёт денег?» Или просто: «Почему ты не отвечал?» Имя Джон я выбрал случайно, но оно сразу стало раздражать. Где-то в чужих пяти годах наверняка существовал человек, о котором мне ничего не было известно, и которого могли упомянуть в первой же фразе. Не следовало готовить ответы на все возможные вопросы. Их число быстро превысило бы население Америки. Лучше было подготовить способ получать сведения, не раскрывая отсутствия памяти.
— Я хочу услышать это от вас, — тихо сказал я.
Фраза звучала достаточно серьёзно, чтобы собеседник продолжил.
— Расскажите, что произошло после вашего последнего письма.
Ещё лучше. Она переводила разговор на время болезни Михаила и позволяла ему самому установить начало истории.
— Прежде всего скажите, как вы себя чувствуете.
Правильно и естественно. Больной человек обычно считал своё состояние важнее американских подробностей племянника.
Ямщик обернулся.
— Чего изволите, барин?
— Ничего.
Он отвернулся. Ямщик проявлял завидную выдержку. Возможно, дорожные люди встречали пассажиров и страннее. Возможно, барину позволялось многое, пока он платил и не пытался править лошадьми лично. Репетиции следовало прекратить. Я ещё раз проверил, где лежат паспорт и кошелёк. Каждый предмет находился на своём месте. Сумка была закрыта, ремни сундука держались. Каталог и дневники оставались внутри. В случае внезапной проверки я мог подтвердить имя, маршрут и Америку документами.
Это напоминало выход на сцену, только вместо координатора у меня имелся ямщик, вместо служебного монитора — мутное окно, а сценарий ограничивался именем и тремя безопасными объяснениями. Впрочем, большие выступления тоже начинались с меньшего. Человек выходил к людям, знал первую фразу и надеялся, что остальное вспомнится. Мне вспоминать было нечего.