Хуже, чем развод

ГЛАВА 10. На окраине

Мне надо успокоиться. Иначе я не смогу разобраться. А я должна это сделать.

– Не знаю, какие у тебя планы, но я в бассейн. Прости, что не могу составить тебе компанию сегодня вечером, – говорю я Артёму.

– Я, кстати, уже был в бассейне, пока тебя не было. А что интересного тебе сказал Ковров, если это не тайна.

– Ничего определённого. Он хотел со мной познакомиться и предупредил, что его заставили уйти и закончить дело так, как им было удобно.

– Им кому?

– Кто-то позвонил чуть ли не с самого верха, и ему ничего не оставалось делать. Ты особого интереса к делу не проявлял, как я поняла. Дай мне перерыв. Я устала.

– Понял, – Артём встаёт с дивана. – Я поеду домой. Звони в любое время.

Я наконец остаюсь одна. Даже разговаривать ни с кем не хочу.

Спускаюсь вниз в СПА и через двадцать минут погружаюсь в воду. Я люблю плавать, иногда до изнеможения, чтобы потом уснуть от усталости. Бассейн не море, конечно, но всё равно вода, находясь в которой целиком, я начинаю приходить в себя и расслабляться.

Завтра я должна найти Алису. Обязательно.

Это итог моего плавания. Я довольна. Чувствую, как гудят мышцы, и как я хочу скорее наверх в постель.

Я помню, что Алиса модельер, и её мастерская находится на Востоке города. Мы довольно часто бывали у Артёма, когда Света была жива. Алиса почти всегда была там, и разговоры вокруг чего только не крутились. Сёстры были очень близки между собой, это правда. Говорю и понимаю, что лучше, если бы они не были так близки. Иногда бывает и так.

Мастерская оказалась не в шикарном офисе, а в бывшем промышленном здании на окраине Москвы, переоборудованном под лофты.

С парковкой нет никаких проблем, так что я оставляю машину и вхожу в здание.

– Вы к кому? – спрашивает меня вахтёрша.

– Я ищу подругу Алису, она модельер.

– Есть такая. Паспорт давайте, – строго говорит вахтёрша.

Я ей явно не нравлюсь.

– Третий этаж из лифта налево до конца. На двери номера нет. Там.. нарисовано синее сердце. Почему синее? Кто ж его знает.

– Спасибо, – благодарю и быстро иду к лифту.

Иду через длинный коридор, пропахший краской, растворителями и пылью, мимо открытых дверей, откуда доносится музыка и голоса. Дверь с синим сердцем в студию Алисы закрыта. Стучусь.

Долгое молчание. Потом тихие шаги. Дверь приоткрывается на цепочке. В щели показывается бледное, исхудавшее лицо с огромными, лихорадочно блестящими глазами. Алиса выглядит намного старше той Алисы, которую я помню. Она в простом чёрном свитере, её волосы собраны в небрежный пучок.

– Вика? – её голос звучит приглушённо и хрипло, будто от долгого молчания или крика.

– Можно войти? На пять минут.

Алиса колеблется, потом кивает, снимает цепочку.

Мастерская представляет собой хаос: на стеллажах груды тканей, на манекенах наколотые лоскуты, на огромном столе эскизы, карандаши, мелки, чашки с остывшим чаем, открытая пачка печенья. В воздухе висит мелкая пыль, подсвеченная лучом света из высокого окна.

– Я не думала, что ты придёшь, – говорит Алиса, отодвигая со стула стопку журналов. – Присаживайся. Прости за беспорядок. Я почти не работаю. Это моя студия, и за аренду платить не надо. Прихожу и сижу.

– Я понимаю, – отвечаю, садясь. Стараюсь не смотреть по сторонам, чтобы её не смущать. Ставлю сумку на стол рядом со стулом, на котором сижу. Никогда не застёгиваю сумки, и они всегда у меня полуоткрыты. Беспечность, но я не хожу по улицам. Замечаю, как она бросает взгляд на сумку. Да, дорогая. На мне всё дорогое. Иногда я даже не смотрю на ценник, когда мне что-то нравится.

Алиса стоит рядом со мной, упираясь задом о стол и скрестив руки на груди.

– Алиса, я не буду ходить вокруг да около. Мы с тобой оказались в центре одного и того же кошмара. Только с разных сторон.

Девушка сжимается и подёргивает плечами.

– Я ничего не знаю. И не хочу знать. Всё давно закончилось.

– Но ты знаешь. Иначе Линда не приходила бы к тебе. Она приходила за материалами Светланы. За тетрадями, записями, флешками. Верно?

Я, как всегда, с места в карьер. Когда человек немного шокирован, от него можно хоть чего-то добиться, пока он придёт в себя.

Алиса резко поднимает на меня глаза. В них мелькает страх, а за ним – что-то твёрдое, почти враждебное.

– У меня ничего нет. Всё сгорело. Я сожгла.

– Не верю, – тихо, но чётко произношу я. – Ты бы не стала уничтожать последнее, что осталось от сестры. Особенно если понимала, что в этом ключ к её гибели. Ты их спрятала. Потому что боялась. Как и я сейчас.

Алиса отворачивается, её плечи дрожат.

– Она предлагала мне деньги. Очень много. Говорила, что это просто историческая ценность для её фонда. Но я видела её глаза. Это была не ценность. Это была охота. Я сказала ей «нет». А на следующий день… на следующий день её не стало.

Она замолкает, давясь слезами, которые, кажется, уже не могут течь, а лишь жгут изнутри.

– Алиса, послушай меня, – я наклоняюсь вперёд, стараясь поймать её взгляд. – Я не верю, что это сделал Артём. И всё меньше верю, что это Мирон. Они оба пешки. Исполнители или прикрытие. Настоящий враг – это система. «Гнездо». Тот самый круг, который украл формулу, который давил на следователя, который теперь убивает тех, кто встаёт у него на пути. Они убили Свету. Убили Линду. Они могут прийти и к тебе. Потому что ты – связующее звено. Ты хранишь то, что они хотят уничтожить.

– Я никому не отдам её записи! – вырывается у Алисы с внезапной силой. Она вскакивает и начинает метаться по комнате. Бедная девушка. У неё явные проблемы с психикой. – Это всё, что у меня осталось! Её мысли, её открытия… Это её голос! Они убили её, а теперь хотят стереть всё, что она узнала! Я не позволю!

Откуда нам знать, на что они способны. Но я ей этого не говорю.

– И я не позволю, – твёрдо вторю ей в ответ. – Но мы не справимся по отдельности. Я не прошу отдать мне материалы. Я прошу стать моей союзницей. Не для мести. Для понимания. Чтобы узнать, кто стоит за всем этим. Чтобы мы с тобой могли смотреть не в спину, ожидая удара, а в лицо нашему врагу. Чтобы знать, от кого защищаться.

Алиса останавливается, прислонившись к стеллажу. Она смотрит на меня, и в её взгляде борются отчаяние, недоверие и жажда, не справедливости, а просто покоя, прекращения этого кошмара.