Страница 8 из 36
5
Мне кажется, я только что закрыла глаза. Буквально секунду назад моя голова коснулась жёсткой подушки, набитой овечьей шерстью, а веки, налитые свинцовой усталостью, сомкнулись, погружая меня в блаженное забытьё без сновидений. И вот уже чей-то голос, низкий и вибрирующий, как горный обвал, врывается в мой сон, безжалостно выдёргивая меня обратно в реальность.
— Вставай, невестка! Пора работать, Ляля!
Я распахиваю глаза и вижу перед собой Сулеймана. Он стоит в дверном проёме моей каморки, уже полностью одетый, свежий и собранный, словно и не ложился вовсе. За его широкими плечами в маленьком окошке только-только начинает сереть предрассветное небо, и я с ужасом понимаю, что на часах, должно быть, около четырёх утра.
— Вы серьёзно? — хриплю я, пытаясь приподняться на локтях. Каждая мышца в моём теле ноет после вчерашнего путешествия и сна на доисторическом матрасе. — Ещё даже петухи не проснулись!
— Петухи, может, и не проснулись, — усмехается мой свёкр, скрещивая руки на груди, — а вот бараны моего соседа уже трижды прокричали. В горах встают до рассвета, девочка. Давай, у тебя пять минут. И надень вот это, — он швыряет на кровать какой-то свёрток и выходит, прикрыв за собой дверь.
Я тру глаза, пытаясь сфокусировать зрение на том, что он мне принёс. Разворачиваю плотную ткань: на кровати лежит традиционное кавказское платье — длинное, в пол, из плотного тёмно-бордового бархата с золотой вышивкой по вороту и подолу. Мелкие, похожие на рассыпанное просо, бусины складываются в затейливый узор вдоль рукавов, а на груди ткань собрана в мелкие складки, которые, я уже предчувствую, подчеркнут мои формы самым коварным образом. К платью прилагается широкий пояс, украшенный серебряными монетками и подвесками, и я сглатываю, представляя, как они будут мелодично позвякивать при каждом моём шаге.
Это не просто одежда. Это униформа. Униформа женщины из рода Алиевых.
Да он что, совсем сдурел?! Я решаю, что плевать, надену свои джинсы и толстовку, и уже шарю руками в поисках своих шмоток, но не могу их найти.
Он забрал мою одежду.
Приходил сюда ночью и унёс её… И ещё: чувство, что он был здесь пока я спала, странным образом щекочет меня изнутри, как лёгкое куриное пёрышко…
Делать нечего: с тяжёлым вздохом натягиваю платье через голову, и бархат ложится на моё тело так, словно его шили специально для меня. Пояс обхватывает талию, делая её неожиданно тонкой, а грудь и бёдра от этого становятся ещё более выраженными, полными, выпирающими, ещё более... аппетитными и вызывающими. Я смотрю на себя в мутное зеркальце над умывальником и не узнаю: на меня глядит оттуда какая-то незнакомка с растрёпанными светлыми волосами и лихорадочным румянцем на щеках. Кавказская невестка.
Послушная. Покорная. План по усыплению бдительности свёкра начинает действовать прямо сейчас, и первый его пункт — стать такой женой для его придурка-сыночка, какую он хочет видеть.
А потом — побег.
Спускаясь по скрипучей лестнице, я слышу, как монетки на поясе тихонько позванивают в такт моим шагам, и чувствую себя так, словно на мне надет колокольчик, оповещающий хозяина о приближении его собственности. Сулейман уже сидит за массивным дубовым столом, и когда я появляюсь в дверном проёме кухни, его глаза вспыхивают чем-то тёмным и опасным. Он медленно, очень медленно окидывает меня взглядом — от вышитого ворота, облегающего шею, до бархатного подола, под которым едва виднеются мои босые ступни, и я чувствую, как под этим взглядом моя кожа начинает гореть.
— Так-то лучше, — произносит он наконец, и его голос звучит ниже обычного. — Теперь ты похожа на жену, а не на... — он делает паузу, подбирая слово, — туристку.
Я прикусываю язык, чтобы не схамить в ответ, и вместо этого оглядываю кухню в поисках завтрака. Стол пуст. Никаких тарелок с дымящейся яичницей, никаких блюдечек с горным мёдом и каким-нибудь свежим овечьим сыром, которые я втайне надеялась увидеть.
— А где еда? — вырывается у меня, и мой желудок предательски урчит, подтверждая вопрос.
Сулейман откидывается на спинку стула и расплывается в такой довольной ухмылке, что у меня чешутся ладони — то ли от желания влепить ему пощёчину, то ли от чего-то совсем иного.
— Завтрак сам не приготовится, Ляля, — говорит он тоном мудрого горного старца, который только что открыл мне великую истину бытия.
— Хорошо, — я беру себя в руки и включаю свою лучшую версию примерной хозяйки. Притворяться так притворяться. — Скажите, где у вас раковина, где холодильник и где плита, и я всё сделаю.
Чуть ли не делаю реверанс, чтобы ему угодить.
В ответ раздаётся звук, которого я никак не ожидаю. Сулейман Алиев, грозный владелец виноградников и табунов, отец моего неверного мужа и самый пугающий мужчина из всех, кого я встречала, вдруг запрокидывает голову и начинает хохотать. Да так, что каменные стены вибрируют, а где-то наверху испуганно блеет овца.
Ржёт, как взбесившийся жеребец. Точнее, табун жеребцов.
— Раковина?! — он вытирает выступившую от смеха слезу, и я вижу в его чёрных глазах настоящие искорки веселья. — Холодильник?! Плита?! — каждое слово он произносит так, словно это самая смешная шутка, которую он слышал за последние десять лет. — Девочка моя, вода у нас — в колодце во дворе. Плита — вот эта печь, которую тебе ещё предстоит растопить. А вместо холодильника — погреб под домом. Так что давай, покажи, чему тебя учили в твоём городском институте. Постарайся.
Он снова усмехается, и в этот момент я ненавижу его так сильно, что у меня темнеет в глазах. Но вместе с этой ненавистью где-то глубоко внутри снова просыпается то самое, тёмное и тягучее чувство, которое я испытала вчера, стоя перед ним на коленях.
Я выхожу во двор с ведром в руке, и утренний горный холод мгновенно пробирает меня до костей, заставляя соски затвердеть под бархатом платья. Колодец оказывается настоящим произведением средневекового искусства — с тяжёлым деревянным воротом, ржавой цепью и ведром, которое весит, кажется, не меньше, чем я сама. Я кручу этот проклятый ворот, чувствуя, как на ладонях, кажется, вздуваются волдыри, и думаю о том, что в городе сейчас, наверное, все нормальные люди спят в тёплых постелях. А я тут, в горах, добываю воду, как крепостная крестьянка.
Точнее, как кавказская пленница…