Страница 31 из 36
— Правда. И теперь она понесёт наказание. Если только, — он делает многозначительную паузу, и площадь замирает, — если только ты не заступишься за неё.
— Я?! — Ибрагим сглатывает.
— Да, ты. Ты её муж. По закону гор, если муж прощает свою жену, никто не смеет её тронуть. Но знай, — Сулейман поднимается с места и сверлит сына взглядом, — если ты вступишься за неё, тебе больше не место в моём доме. Ты не увидишь наследства. Ты уйдёшь из рода Алиевых. С пустыми руками. Но со своей любимой женой. Ты ведь любишь её? И тебе не нужны никакие другие женщины?
Площадь замирает. Я смотрю на Ибрагима и вижу, как он колеблется. Как в его глазах борются жадность и что-то отдалённо похожее на совесть.
И даже на долю секунды мне вдруг кажется, что он сейчас плюнет на все эти миллионы, обнимет меня, заберёт с собой…
Правда, я не уверена, что это именно то, что мне нужно. Особенно после того, что я познала с его отцом…
Луиджи и Бьянка затаили дыхание.
— Ну же, сын, — подгоняет Сулейман. — Решайся. Или ты берёшь на себя ответственность за свою жену и уходишь нищим, или ты позволяешь свершиться правосудию и остаёшься моим наследником.
Ибрагим смотрит на меня. Потом на отца. Потом снова на меня. И я вижу, как его лицо меняется — страх, сомнение, алчность сменяют друг друга, пока наконец не застывают в гримасе решимости.
— Она грязная шлюха, — говорит он громко, и его голос отчего-то больше не дрожит. — Шлюха должна быть наказана. Она опозорила меня и весь наш род. Пусть её высекут и выгонят. Я не желаю больше иметь с ней ничего общего.
По толпе пробегает одобрительный гул. Я чувствую, как внутри всё холодеет, хотя ничего другого я от него и не ожидала. Но всё равно — вот так, публично, назвать свою жену шлюхой, когда ты сам ей изменял напропалую... Как-то немного негуманно, на мой взгляд.
— Что ж, — кивает Сулейман, и в его глазах мелькает что-то, похожее на удовлетворение. — Тогда продолжим. Есть ли здесь ещё хоть один человек, кто заступится за эту потаскуху, опорочившую честь нашей семьи?
Толпа молчит. Я обвожу взглядом лица — любопытные, злорадные, равнодушные. Никто не хочет вступаться за падшую женщину. Кому нужны проблемы?
— Я! — вдруг раздаётся голос, и вперёд выступает Луиджи.
Я едва не падаю. Он — за меня?!
— Я выступаю в роли невинной жертвы! — провозглашает итальянец, картинно прижимая руку к сердцу. — Я требую, чтобы мне позволили самому привести приговор в исполнение! — он оборачивается к толпе, и я вижу, как блестят его глаза. — Эта женщина соблазнила меня, честного человека! Она явилась ко мне в спальню обнажённой! Она опоила меня! Хотела опорочить меня перед моим лучшим другом! Я — жертва! И я требую справедливости!
— Поддерживаю! — звонкий голос Бьянки разносится над площадью, и она встаёт рядом с Луиджи. — Я сама видела, как эта русская вертихвостка весь вечер клеилась к синьору Версаче! Ей мало одного мужчины, мало того, что она замужем, ей нужны все! Я требую, чтобы наказание было суровым! В соответствии со всеми правилами кавказских гор!
Я смотрю на них и не могу поверить своим глазам. Они не просто хотят моей смерти — они хотят участвовать в ней лично. И они даже не подозревают, что за каждым их словом, за каждым их жестом следят камеры, спрятанные людьми Сулеймана в толпе.
— Что ж, — Сулейман медленно поднимается с места, и в его голосе звучит та самая опасная сталь, от которой у меня мурашки бегут по спине, — я выслушал всех. И мужа, который отрёкся от своей жены, и моего дорогого друга, который обвиняет её, и итальянскую гостью, которая требует наказания. Все вы сказали своё слово.
Он делает паузу, и площадь замирает.
— Но прежде чем я вынесу приговор, я хочу показать вам кое-что.
Он кивает одному из своих людей, и тот выносит на площадь большой экран. Луиджи и Бьянка переглядываются с недоумением. А я вижу, как губы Сулеймана растягиваются в той самой усмешке, от которой у меня подкашиваются колени. Сейчас начнётся самое интересное.