Страница 19 из 36
В погребе темно и прохладно. Я нахожу кувшин с вином и уже собираюсь подниматься, когда слышу шаги. Тяжёлые. Уверенные. Я знаю эти шаги.
Сулейман возникает из темноты, как дух гор, и прижимает меня к прохладной каменной стене. Его руки упираются в кладку по обе стороны от моей головы, и я оказываюсь в клетке. В очень жаркой, очень тесной клетке, из которой мне совсем не хочется выбираться.
— Ты что творишь? — рычит он мне в лицо. Его дыхание обжигает мои губы, и я чувствую исходящий от него жар. — Кокетничаешь с моим гостем? Позволяешь ему целовать твои руки? Строишь ему глазки?
— А что такое? — я смотрю ему прямо в глаза, и во мне просыпается та самая дерзкая хохотушка, которая когда-то кружила головы всему курсу. — Я же просто глупая овца, разве нет? Овцы не умеют кокетничать.
— Ляля… — его голос срывается в хрип.
— Ты же сам сказала, ах прочтите, мы снова на вы, — я кладу ладонь ему на грудь и чувствую, как бешено колотится его сердце, — что я не умнее овцы. Что у меня мозгов нет. Так что вы волнуетесь? Такой глупой девке, как я, всё равно нечем думать, кроме как…
— Замолчи, — он накрывает мой рот ладонью, но я кусаю его за палец. Легонько. Игриво.
— Не замолчу. Вы сегодня утром говорили мне совсем другие слова. А теперь явился ваш друг, и вы вдруг стали строить из себя сурового горца? Час назад я была твоей женщиной, а теперь я овца?
Он молчит. Только желваки ходят ходуном, и пламя свечи, которую я оставила на ступеньках, отбрасывает на его лицо причудливые тени.
— Ревнуешь, — вдруг осознаю я, и от этого открытия у меня сладко щемит в груди. — Ты ревнуешь меня к Луиджи!
— Я не ревную, — он произносит это таким тоном, что становится понятно: ревнует. Ещё как ревнует. — Я просто не хочу, чтобы этот итальянец…
— Что? — я приподнимаюсь на цыпочки, и мои губы оказываются в миллиметре от его губ. — Соблазнил меня? Но ты же сам сказал, что я глупая овца. Кто захочет соблазнять овцу? — и в следующую секунду его губы накрывают мои.
Этот поцелуй совсем не похож на те, что были там, на лугу. Он жёсткий, требовательный, почти наказывающий. Он кусает мои губы, и я кусаю его в ответ. Его руки сминают мою грудь через ткань платья, а мои пальцы впиваются в его плечи. Мы целуемся, как два врага, которые внезапно поняли, что они — единственные выжившие в этом мире.
— Не смей больше так смотреть на него. Не смей ему улыбаться. Не смей…— рычит он мне в шею.
— Тогда не называй меня овцой, — я отстраняюсь ровно настолько, чтобы видеть его глаза. — И не унижай меня перед посторонними.
Он смотрит на меня несколько долгих секунд, а потом его губы медленно растягиваются в той самой усмешке, от которой у меня подкашиваются колени.
— Ты не смеешь мне указывать, девочка, — хрипло бормочет он. — Я здесь решаю, как ты будешь себя вести и кому улыбаться. Твоё перевоспитание ещё не закончилось, — резко отстраняется он от меня и выходит из погреба.