Страница 87 из 187
Отец облокотился на шкаф и закурил. Я тяжело дышу. Не хочется все это обсуждать. Они вообще соображают сколько мне лет?
— Я не понял, как ты к этому пришел. Тебе ж вроде никогда не нравилось подобное.
— Теперь нравится.
— Ясно. Вниз растешь? Знаешь же, татуировка не прибавляет лоска.
— Еще раз говорю: это только мое дело.
— Как бы я хотел, чтобы на свет появился твой ребенок, который был бы твоим точным отражением и заставил бы тебя так же поволноваться. Ты уже здоровый лоб, а я шмаляюсь с тобой из-за татуировки.
— Моя вина? Я должен отчитываться?
— Нет, но я должен тебя понять. Убей, не понимаю, зачем мужику татуировка.
— Захотелось мне так. Лена — тату-мастер, я от нее захотел тату.
Отец приподнимает бровь.
— Типа как клеймо? Пометила тебя?
Я психую, отец усмехается.
— Ты уверен, что у неё все стерильно?
— Тема закрыта.
— Ладно, забыли. Что там нарисовано?
Я вздыхаю, и он улыбается уголками губ. Мне кажется, он проводит воспитательную беседу в основном из-за матери, а на самом деле ему все равно.
— Личное.
— Имя «Лена»?
— Я поехал.
Он останавливает меня и хлопает по спине.
— Все, остынь. Я убежден, что всё возвращается бумерангом по лбу.
Я перевожу на него зеленые глаза. У меня дергается верхняя губа.
— Имеешь в виду, типа я — твое наказание?
— Типа, лет через двадцать все, что я чувствую, ты ощутишь на своей шкуре.
— Не понял, что ты хочешь сказать.
— Наступит время, когда твой ребенок будет грубо разговаривать с твоей женой, и тебе придется приложить немало усилий, чтобы не потерять самообладание и не разбить ему башку.
— Она меня провоцирует. Я голый стоял, она зашла в спальню и начала орать: «Покажи, покажи!»
Ветров рассмеялся.
— Я говорю тебе серьезно. Мне было ужасно стыдно. Что с ней вообще происходит?
— Яра тебя любит, и за это все должно прощаться.
— У нее больная любовь.
Отец ничего не отвечает, но я убежден, что он того же мнения. Я возвращаюсь в свою комнату и, пропустив ужин, решаю отправиться в город.
По пути звоню Лене; оказывается, она уже спала. Лена очень рано ложится. Она зевает, и я рассказываю ей, что ходил в баню.
— Как татуировка?
— Нормально. Отклеилась пленка, но я залепил рисунок пластырем. Я не умру?
— Придурок. Приезжай, я посмотрю.
Ей меня оскорблять можно, а мне ее — нельзя. В этом мире нет справедливости.
— Ты же уже спишь.
— Приезжай.
Я этого и хотел, поэтому через полтора часа, довольный, заезжаю во двор рыжей. Она сидит на лавочке и смотрит на темное небо. Трудно выразить словами, что я ощущаю, когда Лена рядом. У меня будто всё в теле начинает оживать, а сердце пузырится радугой от восторга. Заметив меня, рыжая недовольно плетется к машине и садится на переднее сиденье. Я тянусь ее поцеловать, но она отталкивает меня и, задрав футболку, включает фонарик, осматривая пластырь.
— Ты его на мокрое тело прилепил?
— Да.
— И как ты теперь будешь его сдирать?
— Как обычно.
Она вздыхает и качает головой.
— Ты не даешь рисунку прижиться.
Я беру девушку за подбородок и прижимаюсь к ее губам. Она издает невнятные звуки, но затем постепенно успокаивается и отвечает на мои чувства взаимностью.