Страница 69 из 72
«Саня, — голос Тишины зазвучал непривычно. Он говорил прерывисто, дрожащим шёпотом, с нотками самой настоящей панической атаки. — Мы крупно наворочали. Система вызвала не экзекутора. И даже не ревизора. Это Смотрящий. Архитектор Системного Кода…»
— И что это значит? — мысленно рявкнул я, хотя мой желудок уже скрутило в тугой узел.
«Это значит, что мы мёртвые люди, Саня. Экзекутор — это уборщик с веником. Ревизор — налоговый инспектор с калькулятором. А Смотрящий — это бульдозер, который приехал сносить квартал вместе с фундаментом! Ты только что сломал их любимую игрушку, и теперь они прислали не воспитателя, а ликвидатора!»
— Погоди, — я мысленно сплюнул. — Ты же говорил, что Архитекторы — это типа ботоводы. Они строят, не разрушают.
«Это Архитекторы миров, идиот! А Архитектор Системного Кода — это сущность, которая пишет правила, создаёт единую систему, по которым живут Архитекторы! Это как если бы ты работал дворником, а тут пришёл мужик, который придумал саму концепцию мусора! И теперь он решил, что ты — мусор!»
— Успокойся, — процедил я. — Ты мне нужен в адеквате. Что он может?
«Что он может⁈ Он может переписать законы физики в радиусе действия! Он может удалить гравитацию, если сочтёт её неэффективной! Он может стереть понятие „вверх“ и сделать так, что все начнут падать в небо! Это не босс, Саня. Это админ-панель бога!»
— Очень информативно. И как его убить?
«Его нельзя убить, Саня. Его можно только… пережить. Если повезёт. Что вряд ли».
В этот миг перед нами появился он. Ревизор высшего порядка — Эпсилон.
Он не спустился из разлома, не возник из портала, не вылез из-за угла с криком «сюрприз». Он просто начал быть. Это был сгусток света, сплетённый из острых, сияющих белых линий. Они складывались в странные, неестественно правильные геометрические контуры, от которых ломило глаза. Фигура висела в воздухе в метре от земли, не касаясь её, и от неё веяло абсолютным холодом — таким, что воздух вокруг фигуры застыл, превращаясь в крошечные снежинки, которые тут же осыпались серой пылью. У Эпсилона не было ни лица, ни тела в привычном понимании. Только математическая идеальность, лишённая всякой жизни.
Его контуры складывались и раскладывались, как оригами, собранное безумным математиком. То они образовывали октаэдр, то тетраэдр, то нечто, чему ни одно название на человеческом языке не подходило. Снежинки, падающие вокруг него, застывали в воздухе, образуя идеальную сферическую решётку, словно даже хаос подчинялся его геометрии. И от этой правильности хотелось выть. Потому что правильность без жизни — это самое страшное, что можно себе представить. Это мертвечина, возведённая в абсолют. Это математика без сердца, логика без сострадания, порядок без цели.
Самое страшное было в том, что Эпсилон не пытался говорить. Ему не нужны были лёгкие, голосовые связки и воздух. Он просто транслировал системные уведомления прямо в мозг. И эти сообщения врезались в сознание, как удары кувалды по стеклянной витрине. Каждое слово сопровождалось вспышкой белого света за глазами, и от этих вспышек начинала раскалываться голова, будто мозг пытались вытащить через затылок.
«Обнаружен критический сбой сектора. Удаление мусорных файлов. Форматирование начато».
Слова пульсировали за глазами, выжигая сетчатку. И они были адресованы не кому-то одному. Они шли всем одновременно. Я видел, как Игнатий схватился за голову, как Радж попятился, бормоча мантры, как Алина вцепилась в Мракобеса так, что когти моба впились в её куртку.
— Огонь! — заорал я, не придумав ничего умнее. Адреналин заставил мышцы двигаться быстрее, чем мысли. Искра Пустоты в груди полыхнула синим — отчаянно, яростно, как факел на ветру.
Началась битва. Команда бросилась в атаку, надеясь, что навыки, отточенные в сотнях схваток с мобами, кураторами и эльфийскими ублюдками, смогут пробить эту странную, светящуюся преграду.
Аранис среагировал первым. Эльфийский утырок, чья гордость была уязвлена больше, чем тело, вскинул руки. Температура вокруг него рухнула до абсолютного нуля. Воздух застонал, кристаллизуясь. Аранис сформировал ледяные пики — острые, сверкающие, способные пробить даже самую прочную броню тайных лабораторий Управления. Он метнул их в Эпсилона со всей ненавистью, на которую только способно бессмертное существо. В каждый пик была вложена сила, которая замораживала пространство на молекулярном уровне, разрывая связи между атомами. Аранис не просто бросал лёд — он бросал концепцию холода, воплощённую в кристаллическую форму.
Пики со свистом рассекли воздух. Они прошли сквозь Эпсилона, не оставив на нём ни царапины. Будто его и не существовало в физическом смысле. Лёд пролетел насквозь и врезался в стену цеха за спиной фигуры, разнеся кирпич в крошево. Аранис замер, не веря своим глазам. Его магия, древняя и смертоносная, оказалась иллюзией для этого существа. Эльф стоял, опустив руки, и на его лице, обычно высокомерном и непроницаемом, проступило выражение, которое я видел у него лишь однажды — когда Дарквуд пал и его мир рассыпался в прах.
— Невозможно… — прошептал он. — Я формировал этот лёд тысячу лет. Он замораживал само время. И эта… конструкция… просто проигнорировала его?
Двухметровый тёмный эльф, обряжённый в силу Хранителя Пепла, рванулся вперёд. Синее пламя ледяной силы, вплетённой в его тело, вспыхнуло на кулаках. Он ударил своим тяжёлым обсидиановым молотом со всей силы, вложив в удар всю свою ярость, мощь и синее пламя Искры. Земля под его ногами треснула от одного замаха, а воздух загудел, как натянутая струна.
Молот соприкоснулся с сияющим контуром.
Раздался звук, похожий на треск рвущегося шёлка. Оружие, пережившее тысячелетия войн в Тёмных Землях, рассыпалось в мелкую, блестящую пыль, которая тут же растворилась в морозном воздухе. Жигано остался стоять с одной лишь рукоятью, не веря в произошедшее. Обсидиан, впитавший кровь тысяч врагов, хранивший память о сотнях битв, просто перестал быть. Без взрыва, без осколков. Как файл, перемещённый в корзину и очищенный.
Жигано посмотрел на рукоять. Потом на Эпсилона. Потом снова на рукоять. Его синие глаза — некогда красные, изменённые кристаллом Истинного Льда — потухли.
— Господин, — произнёс он, и в его голосе, обычно грубом и насмешливом, звучала растерянность существа, столкнувшегося с чем-то, выходящим за рамки его понимания. — Я не могу его коснуться.