Выживание

На четвёртый день потери стали уже не звуком вдали, а почти привычной частью пути: кто-то подвернул ногу и ехал на телеге, чувствуя себя виноватым; кто-то получил когтем по лицу и отныне на мир смотрел только одним глазом; кто-то молчал после ночного дозора и отчего-то больше не смеялся над шутками Кирона. Вся Поддержка работала как проклятая, но что такое капля в море? Не хватало их, не хватало и времени на отдых и восстановление.

Академия была уже далеко, но её прежняя логика всё ещё оставалась с нами: всё распределить, всё учесть, всё назвать правильно: смерть — потерей, страх — снижением морального духа, грязь — дорожными условиями, вчерашних учеников — усилением, бегство от разборок с не самой слабой гильдией — следованием директивам чрезвычайного положения.

В какой-то момент не удержался и сказал это самое Лаврии.

Наш командир как раз шла рядом. Плащ её был забрызган до плеч, но даже так Лаврия оставалась собой прежней — опасной и непонятной. Потому, наверное, и грязь на ней выглядела, словно получила дозволение свыше запачкать одежду.

Так вот Лаврия сперва усмехнулась одними лишь змеиными зрачками, но потом всё же отозвалась:

— Ты сейчас очень близок к тому, чтобы начать понимать политику.

— Это лечится?..

— Нет.

— Плохо.

— Хуже, чем думаешь. Политика начинается там, где кто-то решает, что твоё тело может закрыть чужую проблему.

— Так получается, что я уже давно в ней.

— Именно. — Она и на сей раз не стала юлить или подбирать слова, оставаясь верной тому образу, который закрепился у всех нас за последние дни. Старшая никогда не сглаживала то, что считала полезным оставить острым, въедающимся в саму душу и плоть. — Но запомни, Власт. Тебя отправили не только чтобы убрать. Был бы ты бесполезен, тебя убрали бы иначе. Есть способы гораздо проще.

— Спасибо. Приятно знать, что жизнь моя имеет значение.

— Не жизнь, наследник.

На миг замешкавшись, я сбился с шага, а тут ещё и грязь снова вцепилась-вгрызлась некстати в сапог. Когда же я наконец освободился, Лаврия уже ушла вперёд. Мне только и оставалось, что тихонько пробурчал ей вслед:

— Ещё лучше, Предел подери…

Уже второй раз старшая назвала меня так. До Бесцветья у меня ещё возникали вопросы, что это могло бы значить. После него — они отпали сами собой. Но и признаваться о «неживых» кому бы то ни было я не то, что не торопился, у меня даже в планах подобного не стояло. Не считая, конечно, друзей.

Чем дальше наша колонна продвигалась на восток, тем холоднее становилось.

Сначала грязь была жидкой и наглой. Потом вязкой. Затем стала тяжёлой. Однажды утром и вовсе начала покрываться коркой. Правда, к почти сразу эта корка ломалась под парой тысяч ног, превращая дорогу в кашу из льда, глины и земли.

Вносили корректировки в наш маршрут и открытые Аномалии. То в одном месте снег начинал падать с чистого неба, буквально из воздуха, то в другом трава звенела о чём-то непонятном, будучи при этом абсолютно мёртвой. А в третьем у некоторых просто кровь пошла из носа, и старшая Ферона велела обойти низину широким крюком.

С каждым днём мы шли всё медленнее.

И чем медленнее мы шли, тем всё больше внутри крепло чувство, что нас не просто отправили на усиление, на передовую. Нет, нас попросту выдавили из прежней и моментами уютной жизни.

Каждый шаг от Академии, от Столицы делал произошедшее ранее всё менее событием и всё более очередной строкой в прошлом: Сигнус оставался трупом где-то там, «чупакабры» оставались будущей угрозой где-то там. Всё это отодвигалось, и только грязь оставалась.

Грязь оставалась позади и ждала впереди.