Выживание

Четвёртая ночь. Камера в кармане Аномалии. Поиски были. Отступник знал это место. Цепи создал не он, значит и руны — не его. Главный филамент материализовался больше, чем наполовину. Ну а я перешёл на следующий этап Взращивания Ядра Атрибута — Материализацию филаментов.

А ещё Ренегат хотел… понять Искажение. Я решил пока называть это так. И что-то настойчиво подсказывало: понимать враг будет зубами.

Сон пришёл не сразу. Тело слишком болело, руки пульсировали, новое русло жгло от затылка до груди. Не в силах пребывать в реальности, я отрешился от неё, следя внутренним взором, как Главный филамент пытается заживить разрывы. Да, Шторм завершился, но остаточная материализация ещё продолжалась. Очень медленно — на каждый новый участок уходил Предел, Атрибут, кровь и то немногое, что осталось от тела…

Живот адово сводило.

Через несколько часов — или минут — Отступник вернулся с едой.

Жидкая серая каша в каменной миске. Без запаха, без вкуса. Я бы назвал её оскорблением, но желудок был со мной громогласно не согласен.

Ренегат что-то сделал с цепями, и я начал падать — ноги не удержали. Я точно завалился бы лицом прямо в миску, если бы не был пойман за волосы.

— Медленно, — раздалось от него.

— Беспокоишься, что подавлюсь?

— Что потеряешь еду.

Вот и вся забота.

Он кормил с ложки. Каменной, разумеется. Каждый то ли кусок, то ли глоток ложился в желудок тяжёлым комом. После пятого меня вырвало. Отступник дождался, пока спазм закончится, вытер рот куском ткани и продолжил.

— Ты всегда такой гостеприимный? — спросил я.

— Только с ценным.

— Материалом?

— Да.

— А если я перестану быть ценным?

— Умрёшь.

— Хорошо, что уточнил правила.

После еды он оставил ноги на полу, закрепив цепь ниже. Теперь я мог сидеть! Ну почти. На коленях, но для рук и это было за счастье. Плечам сразу стало легче, а вот рёбра чуть погодя сказали, что всё обман — каждое движение тянуло филамент под грудиной.

Отступник осмотрел запястья. Кровь под браслетами свернулась чёрной коркой. Он смочил ткань водой, очистил кожу и нанёс какую-то густую, но жгучую мазь.

— Лекарь из тебя паршивый, — стараясь не морщиться, произнёс я.

— Ты жив.

— Паршивая мера качества.

— Достаточная.

Чужой голос продолжал полниться каменным спокойствием. Он никак не злился на поддёвки, не наслаждался испытываемой мной болью, а просто делал необходимое, чтобы материал не испортился.

Именно это и напрягало более всего.

Человеку, который мучает из ненависти, можно ответить тем же. Тот, кто наслаждается, обязательно ошибётся ради удовольствия. А этот видел лишь механическую процедуру: кормить, лечить, ждать, взять нужное. Почти как разделка добычи, только и разницы, что я-туша пока обязан дышать.

Отступник закончил с запястьями и достал нож. Самый обычный — стальной и короткий.

— Для чего? — спросил чисто для проформы, ответ ведь уже знал.

— Проба.

— Руку ты уже попробовал.

— Это был Атрибут снаружи.

Он разрезал рукав на левом предплечье. Кожа под тканью была покрыта ожогами и синяками, но оставалась целой. Отступник выбрал участок между ними и провёл ножом. Неглубоко и, я бы даже сказал, чересчур аккуратно.

Кровь выступила тонкой линией.

Белая рука подхватила первую каплю. Та не растеклась по камню, а впиталась. Поверхность пальца на миг почернела, затем снова стала белой.

Отступник поднёс палец ко рту.

Я смотрел. Отвернуться хотелось очень и очень, но превозмог, сдержался.

Он слизнул кровь. Закрыл глаза. По шее прошла судорога. Каменная кожа на левой щеке вздулась. Под ней что-то прокатилось к виску и исчезло в волосах. Мне сдерживаться сразу стало сложнее.

Ренегат вдохнул глубоко, открыл глаза и произнёс:

— Мало.

— Рад, что не понравилось. Ар-р-р!..

Нож вошёл глубже. Кровь потекла по руке. Отступник подставил чашу. Ждал, пока наберётся несколько глотков. Потом прижал к ране чистую ткань и туго перевязал.

После чего вернулся к чаше. Поднёс к себе ближе, втянул запах, зажмурившись, и выпил. Не спеша — как нечто драгоценное и невыразимо вкусное. С каждым глотком белизна на его руке поднималась выше. Бурые жилы темнели, становились толще. Одна из них выползла на живую часть плеча и запульсировала.

— Что чувствуешь? — спросил я, продолжая внимательно смотреть на безумца, внутренне содрогаясь от омерзения.

— Возможность. Камень меняется легче. Раньше я придавал форму. Теперь он предлагает свои.

— И это тебя не беспокоит?

— Почему должно?

— Потому что однажды предложит форму без тебя.

Отступник посмотрел на руку.

Три пальца медленно согнулись. Четвёртого не было. Затем сбоку ладони вспух небольшой белый бугор и вытянулся. Не палец — пока только намёк на него.

Ренегат улыбнулся:

— Тогда я стану больше.

Вот и ответ, насколько он безумен. Не громкие речи с трибун, не слюна на губах. Человек увидел, как его Атрибут начал действовать без внятного приказа, и решил, что это новая грань Силы.

— Ты станешь не собой, — продолжал давить я.

— «Собой» я был слабее.

— Зато пальцев имел нужное количество, — как по мне, так я привёл по-настоящему весомый аргумент.

Но так думал только я. Отступник на этот выпад отломил белый нарост. Ни крови из руки, ни гримасы на лице. Вообще ничего. Настоящий болевой голем, если верить записям в дневнике-наследии.

Кусок Камня меж тем ударился о поверхность и не раскололся. Он задрожал и пополз к луже моей крови. Сказать, что я был в а… кхм… ошеломлён — не сказать ничего!

А Отступник наступил на него. Мне показалось, что движение было слишком быстрым, а значит, Червь Сомнения грыз-таки и его…

После этого Ренегат ушёл, забрав чашу и нож.

Я остался сидеть с перевязанной рукой и новым знанием.

Искажение делало врага сильнее. И одновременно переставало спрашивать разрешения. Впервые за весь плен появилось нечто, которое можно было назвать хорошей новостью.

Но это неточно.

* Червь Сомнения: