Наследие

Однако по-настоящему важным стала не пропажа сил и новое положение, а то, что передо мной лежала… книга? Не та, которая моя «книга» с навыками Воплощений, а, судя по всему, нечто для записей. Проще говоря, дневник. Его мягкая обложка почти сливалась со столешницей, так что если бы не руки, судорожно вцепившиеся в него, то сомневаюсь, что вообще заметил бы его. Уж точно не сейчас, когда рядом столь занимательная модель.

Всё ещё пребывая в некотором смятении, ослабил хватку и раскрыл дневник.

Раскрыл и уставился на всего лишь три слова первой страницы. Складывались они из букв, написанных очень и очень интересным способом. Мастерство владельца дневника, а по совместительству, похоже, ещё и создателя Бесцветного мира, поражало. Каким-то невероятным образом он в бумаге смог воплотить тот же способ написания, что был мною встречен на стенах Академии с посланием-предостережением у входа в Лабиринт. Реализация в камне вопросов вызывала гораздо меньше, чем эта бумажная версия. Что объединяло обе встречи, так это эффект, их сопровождающий — наваждение, что завораживало, затягивало в самые глубины каждого символа, где рождались и гасли целые миры… Как в прошлом, так и сейчас — тряхнул головой, сбрасывая его. И перевёл сознание с восприятия отдельных букв и слов на всю фразу целиком, звучащую исключительно лаконично.

«Ничто не истинно».

Некоторое время я просто сидел, смотря в никуда, но думая о ней. Или не о ней, а о том, что всё-таки ожидал другого. Например, фразу-ключ, что позволила сюда войти. Или девиз «неживых». Или, на самый край, что-то из крылатых выражений, оставшихся после исчезновения гильдии.

Но здесь… Здесь меня встретило полностью незнакомое и внезапное выражение. Так-то до него вполне возможно и самостоятельно додуматься, но речь тут о другом. О том, что в связке именно с проклятой гильдией не мелькала нигде эта фраза. Как не могла она и случайной быть — что-то за ней обязательно скрываться должно.

Чтобы получить подтверждение последнему, я перевернул страницу. Только оказалось, что перевернул не страницу, а… весь свой прежний мир.

Возвращение в палату никак в памяти не отложилось.

Все ресурсы мозга оказались напрочь поглощены Бесцветьем и тем наследием, что в нём хранилось. «Многие знания — многие печали», — теперь я, как никто иной, понимал значение этого.

Понимал, но не принимал. Тащить в будущее столь непомерный груз в одинокого желание отсутствовало. А способа «тащить не в одинокого» не виднелось ни на горизонте, ни за ним.

Наследие «неживых» того никак не предусматривало. Как же верно Бдительный однажды написал: «Открыть дверь — легко. Закрыть её за собой — уже невозможно». Согласен я с ним отныне был на все сто сорок шесть.

И этого согласия не изменила даже другая житейская мудрость, где фигурировали утро и вечер.

Впрочем, когда устаёшь после насыщенного расписания, полного занятий до абсолютного изнеможения, то и сил печалиться уже не остаётся. Особенно когда нет-нет, да пытаешься по ночам выискивать их крохи для овладения наследием. А оно в ответ не очень-то и желает подчиняться новому владельцу. Но воля и упорство всё перетрут! Которых у меня как раз предостаточно, что не раз уже успел доказать. И не только их — в эту дружную команду мечты затесалась ещё и непоколебимая мотивация с лозунгом: «Жить захочешь — и не такие пределы преодолеешь!».

А жить ой как хотелось!

Разве что две причины сильно возражали.

Первая — само наследие. Метка ранее не просто так расползлась по руке — это её стремление к свободе. Захвати она всё тело, тут же путь носителя по полотну с названием «Жизнь» закончился бы скоропостижно. А метка вновь обратилась бы печаткой, что исчезла бы бесследно, чтобы вновь её кто-то когда-то взял да нашёл на свою беду. Для одного — судьбоносная случайность, для другого — неизбежная смерть.

Мне очень хотелось верить, что фреска — не единственный способ попадания в Бесцветный мир на испытание наследием, но получалось не очень успешно — в дневнике на этот счёт ничего не значилось. Так что пришлось в который раз хвалу Леди Удаче вознести. А ещё, похоже, следовало начинать потихоньку привыкать к прозвищу «Везунчик Власт», которым на меня с завидной регулярностью грешили друзья.

Возвращаясь же к метке, в записях присутствовало предупреждение, что её откат в изначальные границы — эффект временный. Если не постигнуть написанное в достаточно сжатые сроки, то быть беде. В общем, плюс один к мотивации. Или даже больше.

Вторая причина «против» находилась среди друзей и к тому же именем красивым обладала.

Меланита.

Девчонка очень сильно хотела знать продолжение истории о Бесцветьи. То ли любопытство моё заразным оказалось, то ли мне на голову беспричинно сесть решили. А может, и вместе всё.

Но как бы Мела не пылала желанием, грозя меня льдом обратить, а ответить я не мог. Никак — ни устно, ни письменно. Сначала даже готов был уверовать во всамделишную магию, причём ментальную, что блокировала все попытки приоткрыть завесу тайны, связанную с тем «абсолютным сюрреализмом». А затем я все запреты списал на метку, что осталась на руке и позволяла открывать проход в Бесцветный мир. Этим же обуздал и стремление Меланиты вызнать продолжение. Правда, пришлось пообещать, что как смогу, так обязательно всё расскажу, чем выбил право на относительно спокойное существование хотя бы с этой стороны.

Во всех других направлениях жизнь совсем не была спокойной. Разве что снилась изредка такой, продолжая дни неумолимо отсчитывать. Дни, полные побед и поражений. Практика обращений с Воплощениями и дарованными ими способностями, освоение общих техник и выживание на Арене — всё сливалось в единое, выматывающее нечто, завершения которого не виднелось в обозримом будущем.

Но лишь для меня.

Остальные-то в команде, наоборот, — молодцы. С совершенным упоением тренировались и стремились к новым уровням. Исключительные фанатики. Не то чтобы я не старался, но там, где они делали шаг-два, мне требовалось гораздо больше стараний прилагать. Итог закономерен — все ушли далеко вперёд.