Выстрел милосердия

Глава 17

Криминалист Эдди Йонассон поднял пакет для улик. Внутри лежали электронные часы с розовым ремешком.

— Детские часы, — сказал он на своем певучем гётеборгском диалекте шведского. — Дешевые.

— Думаю, его дочери, — произнес высокий светловолосый мужчина, который скорее полулежал, чем сидел на стуле перед ним в лаборатории без окон. — Есть мысли, зачем он их проглотил?

Эдди не знал Харри Холе лично, лишь слышал кое-какие истории о нем. Но эти истории, надо сказать, докатились даже до отдела криминалистики в Гётеборге.

— Понятия не имею, — ответил Эдди.

— Они все ещё идут?

Вместо ответа Эдди нажал на кнопку сбоку часов, и экран тут же засветился.

— Ага, тик-так.

Холе откинулся на спинку стула. Криминалистическая служба Гётеборга великодушно одолжила Эдди Осло на время дефицита кадров после ухода их лучшего специалиста Бьёрна Хольма, но теперь они наверняка об этом жалели. Эдди так хорошо здесь освоился, что решил остаться насовсем: прошел аттестационный курс в Высшей школе полиции и теперь состоял в штате. Эдди Йонассону недавно исполнилось тридцать три года, и он прекрасно знал, как выглядит со стороны — щуплый мужчина в слегка великоватых костюмах и маленьких круглых очках, которые увеличивали его глаза так, что они казались непропорционально огромными. То же самое можно было сказать и о длине его конечностей по отношению к ширине тела — отсюда и излишне просторные костюмы. Он, конечно, мог бы сшить их на заказ, но подобная роскошь претила его натуре. Не из принципа, а на уровне инстинктов. Он вырос в общине свободной церкви, где скромность была не практическим правилом, а моральным долгом. И именно здесь Эдди Йонассон раз за разом сталкивался с собственным лицемерием — натыкался на самого себя в дверях. Он был убежденным атеистом, который, однако, так и не сумел полностью освободиться от воспитания и упрямой детской веры. В дни уныния он ходил на собрания в церковь «Филадельфия» — просто чтобы уловить крупицу надежды на загробную жизнь, в которую не верил, подобно тому, как даже закоренелый математик-статистик покупает лотерейный билет. Тайком позволял себе ненадолго стать частью общины, способной подкрепить эту спасительную сказку, утешить и притупить страх смерти. Но в обычные дни он оставался самим собой. Человеком здравого смысла, ищущим истину. Криминалистом.

— Вы проверяли руки Ламай Неслунн на микрочастицы пороха?

— И инфракрасным излучением, и методом отпечатков, — ответил Эдди. — Ничего. Но она, разумеется, могла вымыть руки до нашего приезда.

— Одежда?

— На ней был свитер. Инфракрасный тест ничего не показал.

— Следы выстрела где-нибудь ещё нашли?

— На рубашке жертвы.

— Значит, стрелок стоял максимум в полутора метрах.

— Да.

— Что думаете о том, как взломали дверь?

— Дверь старая, замок тоже древний, хватило одного легкого нажатия ломом.

— Я видел в рапорте показания жильцов: они уверяют, что теперь строго запирают и уличные ворота, и дверь в подъезд после череды краж велосипедов. Но там следов взлома нет. И никто не признается, что впустил кого-то постороннего.

— Едва ли кому-то хочется брать на себя вину за то, что в доме убили человека. Как бы то ни было, в Осло вы халатно относитесь к запертым дверям. В Гётеборге запираются все.

— М-да. Другие следы есть?

Эдди покачал головой. — Мы нашли несколько волосков рядом с телом, но без волосяных луковиц, так что выделить ДНК и понять, принадлежат они Неслунну или кому-то другому, невозможно. Но они точно принадлежат человеку, который проходил химиотерапию шесть месяцев назад.

— Ты можешь определить это по одному лишь волосу?

— Препараты химиотерапии откладываются в кератине, а волосы растут примерно на один сантиметр в месяц.

— Химиотерапия. Вы обычно проверяете на это?

Эдди улыбнулся и покачал головой. — Мы только что получили новый анализатор. Он находит всё. Мне просто хотелось его протестировать. С тех пор как ты ушел из полиции, многое изменилось.

Холе кивнул. — Хочешь сказать, сегодня я был бы бесполезен?

Эдди пожал плечами.

Холе криво улыбнулся и почесал подбородок. — Ладно, сменим тему. Судмедэксперты нашли на запястьях Фелиции Хени раны, как будто она пыталась вырваться из скотча, но никаких следов клея на коже нет.

— Верно. Мы нашли остатки ленты на стуле на месте преступления. Это гаффер-тейп.

— Я думал, он тоже оставляет следы клея?

— Не настоящий гаффер-тейп. Его используют на съемочных площадках и в театре, потому что он не оставляет следов и не сдирает краску со сцены.

Холе кивнул. Осмотрелся. Спустя какое-то время Эдди понял, что у Холе больше нет вопросов. Тем не менее тот продолжал сидеть.

Холе кашлянул. — Тебе здесь нравится?

— Да. Хорошая работа. Хорошие коллеги.

— Я имею в виду именно эту комнату. Без окон и в полном одиночестве.

Эдди непонимающе посмотрел на бывшего полицейского, не зная, что ответить и не шутка ли это.

— Думаю, мне бы здесь понравилось, — сказал Холе и поднялся. По пути к двери он остановился у лабораторного стола. — Это те кухонные весы из квартиры Джона Дейла, на которых лежали куски мяса?

— Верно.

— Как думаешь, зачем их нужно было взвешивать?

— Без понятия.

— Сколько они весили?

— Этого я тоже не знаю.

— А если просто включить их? Разве на дисплее не высветится результат последнего взвешивания?

— Наверняка.

— Можешь?..

Эдди Йонассон помедлил. Он мысленно взвесил уважение к легенде против должностных инструкций о неразглашении. Затем нажал кнопку включения. На сером дисплее появилось число: 0,452.

— Почти полкило, — заметил Эдди. — Ужин на двоих.

— Угу.

После того как легенда ушел, Эдди остался стоять, оглядывая комнату. Да, ему здесь определенно нравилось. Он покопался в мыслях и признался себе, что это довольно безрадостная мысль: пожалуй, изо всех мест на свете именно здесь ему нравилось больше всего.

Телефон Харри зазвонил, когда он уже подходил к парковке перед зданием криминалистической службы. Это был Малик Хан, один из новичков в отделе убийств.

— Братт просила держать тебя в курсе дел, — сказал он.

— И каковы новости?