Страница 26 из 154
У них ничего не было. Точнее, была только версия о самоубийстве, и если они в самые кратчайшие сроки не найдут доказательств, опровергающих её, его первое дело в качестве руководителя следственной группы окажется прискорбно недолговечным. Не то чтобы его амбиции были важнее установления истины. Но он вынужден был признать: будь у него выбор, он предпочел бы, чтобы Джона Дейла всё-таки убили. Ведь это могло бы означать, что Джон Дейл хотя бы был счастливым человеком, а кто-то другой — пусть даже убийца — получил желаемое; кроме того, это дало бы молодому следователю шанс вырасти в профессиональном плане. Подобный ход мыслей Харри называл холодным утилитаризмом, но сам же признавал, что и сам исповедует эту философию. До тех пор пока поступок приносит человечеству больше пользы, чем вреда, мотивы этого поступка представляют мало интереса.
А были поступки, которые дарили сиюминутное наслаждение одному человеку, но где общая сумма страданий в долгосрочной перспективе — и для него самого, и для его близких — никогда не сможет оправдать содеянного. Он прибавил громкость, чтобы прогнать мысли, толпившиеся за этой первой, главной думой.
Сначала немного, потом ещё сильнее, пока не почувствовал, как стена гитарного звука давит на барабанные перепонки, принося желанную боль.
Он оцепенел, почувствовав, как кто-то коснулся его плеча.
Он поднял глаза и снял наушники.
— Где ты был? — прошептала Хельга, глядя на него заспанными глазами. На ней были пижамные брюки, а руки были скрещены на груди поверх одной из его старых футболок — той самой, с изображением курящего Боба Марли в футбольных шортах. Он прокашлялся.
— На работе. — Он и сам услышал напускное равнодушие, с которым произнес эти слова, и заметил, что она мгновенно распознала ложь.
— От тебя странно пахнет, — сказала она.
— Я съел кое-что марокканское. — Это действительно было правдой, хотя он понятия не имел, связано ли это с тем запахом, который она уловила. Возможно, от него просто пахло страхом. Страхом перед тем, что он может всё потерять, если она узнает правду и не поверит его обещаниям — обещаниям, в которые он и сам искренне верил: что это больше никогда, никогда не повторится. Да, он был в этом убежден. И будет убежден до самого следующего раза. Пока всё снова не накопится внутри и плотину опять не прорвет. Странно, как можно точно знать, что этого «никогда больше» не существует, и всё равно продолжать в это верить; он пришел к выводу, что это какая-то форма безумия.
По раздутым крыльям носа Хельги он видел, что она колеблется, какую дорогу ей выбрать.
— Юлию вырвало, у неё жар, — сказала она. — Мне нужно хоть немного поспать. Проследишь за ней?..
— Да, я посижу с ней, — благодарно ответил он.
Она кивнула, повернулась и спустилась по лестнице в спальню.
Он посмотрел ей вслед, думая о том, как хорошо они знают друг друга. Да, она поняла, что он лжет, но увидела и его страх. Хельга была практичной женщиной, из тех, кто делает то, что должно быть сделано. Из тех, кто умеет отключать эмоции, понимая, что они принесут больше вреда, чем пользы, и потому умела усилием воли приказать себе не паниковать, когда снегоход глохнет в тридцатипятиградусный мороз посреди полярной ночи, а до ближайшего жилья — двадцать километров по глубокому снегу. Она понимала, что выяснение отношений и горькая правда прямо сейчас могут разрушить то, что они не могут позволить себе потерять. Поэтому пока она решила выждать и посмотреть, справится ли он с этим сам. Ради детей, ради неё самой. Ради них всех. Он снова прибавил громкость. Но музыка больше не помогала, ему требовалось что-то потяжелее. Он отыскал ту самую старую песню. Самую первую. «I Wa