Страница 54 из 69
Глава 29
Через два дня после ярмарки Гуннар отправил налог в казну. Магвестник — тощий, серый, похожий на крупную ласточку, с блестящими чёрными глазами и лапками, которые умели держать предметы, — появился ещё весной. Я тогда не поняла, что это такое. Он сидел на заборе, смотрел на нас и ждал. Гуннар объяснил: корона присылает его каждый год, весной, чтобы напомнить о налоге, и ждёт возвращения осенью. Если налог не отправить — весной придёт другой вестник. Уже не с напоминанием. С проверкой.
Гуннар положил деньги в кожаный мешочек, запечатал его воском, привязал к лапке вестника — тот сидел смирно, как будто понимал, что от него требуется, — и сказал:
— В казну. От владельца холма. Налог за год.
Вестник посмотрел на него, потом на меня. Моргнул. И улетел. Я смотрела, как он поднимается над садом, над забором, над холмом, и исчезает в сером небе. И думала: налог заплачен. Впервые. Настоящий. Наш. Корона знает, что у холма есть хозяйка. Хозяйка, которая платит. Хозяйка, которую нельзя прогнать просто так. Теперь мы были не спорной землёй. Мы были налогоплательщиками. А налогоплательщиков не трогают. Налогоплательщиков защищают.
На следующее утро мы поехали в деревню. Втроём — я, Гуннар и Бертран. Две телеги: наша, рассохшаяся, и вторая, которую Гуннар взял у старосты Гнилых Ключей накануне — в обмен на обещание привезти яблок. На первой телеге ехали мы с Гуннаром, на второй — Бертран. Лошадей запрягли наших: вороного мерина в первую, гнедую кобылу во вторую. Кобыла была старая, но шла ровно, и Бертран правил ею молча, как всегда.
Мы ехали в Гнилые Ключи — первую деревню. Ту самую, где началось всё: где мы нанимали мужиков на забор, где староста подвозил Марту с продуктами, где я стояла на завалинке и говорила, что договор отменяется. Ту самую, где староста знал меня лучше всех — и где мне предстояло теперь не просить, а требовать.
Дорога была знакомой. Пустошь, тропа, поворот, холм. К полудню мы были на месте. Деревня встретила нас тишиной — не враждебной, а настороженной. Куры разбежались, собаки залаяли, но люди не вышли. Только староста — тот самый, с обветренным лицом и медленной речью, — стоял у своей избы. Ждал. Знал, что приедем.
Я спрыгнула с телеги первой. Гуннар — за мной, с папкой в руке. Бертран остался у лошадей — не потому, что боялся, а потому, что так было надо: он стоял и смотрел, и его молчание было громче любых слов. Староста шагнул навстречу. Поклонился — коротко, не низко, но поклонился. Впервые. Раньше он не кланялся.
— Хозяйка, — сказал он. — Приехали.
— Приехала, — ответила я. — Считать будем.
Гуннар открыл папку, достал список — тот самый, составленный ещё летом, — и сказал ровно:
— Оброк. С этой деревни. Пятнадцать дворов. По уговору: зерном, скотом, работой — что можете. Долги за прошлые годы не требуем. Только этот год. Вот список: что нужно, сколько, в какие сроки.
Староста взял список, посмотрел. Читал он плохо — я видела, как он водит пальцем по строчкам, — но разобрал. Потом поднял глаза и вздохнул:
— Зерна столько нет. У нас год был плохой. Половину можем дать сейчас, половину — к зиме.
— Половину сейчас, — сказал Гуннар. — Остальное — к первому снегу. Если не будет — приедем снова. С судьёй. Понял?
— Понял, — ответил староста.
Он позвал мужиков. Они вышли из дворов — неохотно, но вышли. Начали носить мешки с зерном, связки лука, корзины с репой, горшки с маслом. Бертран принимал всё, складывал на вторую телегу, записывал — точнее, запоминал, потому что писать он не умел, но помнил всё до последнего мешка. Гуннар стоял рядом со списком и отмечал. Я стояла в стороне и смотрела. Мужики работали молча. Бабы выглядывали из-за плетней. Дети смотрели на нас с любопытством — на женщину в простом платье, которая стояла прямо и не отводила глаз.
Когда первая телега наполнилась, староста подошёл ко мне. В руках он держал небольшой мешочек — тяжёлый, с чем-то звенящим.
— Это, — сказал он, — то, что мы собрали. С каждого двора. По медяку. Кто сколько мог. На оброк. Чтобы не только зерном.
Я взяла мешочек. Он был лёгкий — меди там было немного, — но тяжёлый по значению. Это были первые деньги, которые деревня отдала усадьбе. Добровольно. По уговору. Не барону — хозяйке.
— Спасибо, — сказала я. — Заплатили. Теперь — слушайте. Зимой я приеду снова. Не за оброком — просто так. Посмотрю, как вы живёте. Если будет нужда — помогу. Если будет обман — накажу. Так и будем жить. Понял?
— Понял, — сказал староста.
Он смотрел на меня долго. Потом сказал — тихо, так, чтобы никто не слышал:
— Барон бы так не сказал. Барон бы сказал: «Ещё привезите». А вы: «Посмотрю, как вы живёте». Это другое. Это — по-хозяйски.
Я кивнула. Мы поехали обратно. Две телеги, полные зерна, овощей, масла, — и мешочек с медью. Дорога домой была длинной, но я не чувствовала усталости. Я чувствовала другое. Что-то, чему не знала названия. Может быть, гордость. Может быть, ответственность. Может быть, то самое чувство, которое бывает у человека, который впервые в жизни делает не для себя — для других. Для земли. Для деревни. Для будущего.
Гуннар ехал рядом и молчал. Потом сказал:
— Хорошо. Первая деревня — самая трудная. Дальше будет легче. Верхние Ключи, Заречье, Сосновка — они услышат, что Гнилые Ключи заплатили. И заплатят тоже. Не сразу. Но заплатят.
— Значит, завтра — Верхние Ключи? — спросила я.
— Завтра — отдых, — сказал Гуннар. — Послезавтра — Верхние. Потом — Заречье. Потом — Сосновка. По одной. Не спеша. Чтобы каждая деревня видела: хозяйка приезжает. Хозяйка считает. Хозяйка возвращается.
— Хорошо, — ответила я. — Так и сделаем.
Мы вернулись домой к вечеру. Телеги разгрузили — зерно в кладовую, овощи в подпол, масло в холодную комнату. Марта пересчитала всё, записала в книгу. Фелина помогла. Мешочек с медью я отдала Гуннару — он положил его в сундук, к остальным деньгам. Сундук стал тяжелее. Дом стал полнее. Жизнь стала прочнее.
Вечером мы сидели за столом — все двенадцать. Ели кашу с маслом, пили чай, ели яблоки — те, что оставили себе, лучшие. Тирра играла с сахарным петушком, которого я привезла ей с ярмарки. Сальма читала какую-то книгу — ту, что купил ей Гуннар в городе. Астрид и Сигрид обсуждали, какие варенья варить в следующий раз. Ивар что-то писал — может, рецепт, может, заметки. Гвен точила нож. Бертран смотрел в огонь. Марта считала. Ирма перебирала травы. Фелина, Мариэль и Тирра сидели рядом и молчали — сытые, спокойные, дома.