Страница 30 из 69
— Клятвы потом, — сказала Марта. — Сначала — вода, еда, сон. Гвен, веди их в дом. Ирма, посмотри руки — там ожоги, я видела. Валентина, — она повернулась ко мне, — решай.
Я стояла на тропе, опираясь на палку — ореховую, гладкую, уже отполированную ладонью, — и смотрела на трёх девушек, которые только что потеряли всё: дом, хозяев, будущее, — и которые пришли ко мне, потому что им больше некуда было идти. Я вспомнила себя на лестнице в подъезде — мокрые ступени, холодные перила, список задач в голове. Я вспомнила, как открыла глаза в чужом доме и не знала, кто я и где я. Я вспомнила, как Марта сказала тогда: «Хозяйка. Больше некому». Я не была уверена, что поступаю правильно. Я не была уверена, что у нас хватит еды — до конца лета, до яблок, до всего. Я не была уверена, что барон действительно мёртв — и что эта смерть не принесёт нам новых бед, новых гостей, новых долгов. Но я знала одно: эти три девушки стояли у моего забора, и если бы я закрыла дверь, я перестала бы быть собой. Той собой, которая когда-то мечтала о доме с садом, о большом тёплом окне, о ком-то, кто ждёт на крыльце.
— Заходите, — сказала я. — Все трое. Место есть. Еда есть. Работа есть. Остальное — потом.
Фелина посмотрела на меня — долгим, недоверчивым взглядом, будто ждала подвоха, будто готовилась услышать «нет» или «заплатите», — потом медленно, с трудом, опустилась на колени. Мариэль и Тирра — за ней, молча, как приучены. Я успела шагнуть вперёд, чтобы поднять их — не надо, не здесь, не передо мной, — но Марта положила руку мне на плечо. Тяжёлую, тёплую, сухую.
— Пусть, — сказала она тихо. — Это не унижение. Это благодарность. Пусть скажут, как умеют.
Фелина сказала, глядя в землю — не в мою, а в ту, что под ногами, в пыль, в траву:
— Кровью и камнем, дыханием и волей. Клянусь служить этому дому. Клянусь не предать его ни словом, ни делом, ни молчанием. Если нарушу — пусть камень заберёт моё имя, пусть земля не примет меня, пусть вода не напоит меня. Клянусь.
Она сказала это без камня, без цепочки, без магии — просто словами, которые знала наизусть, которые, наверное, слышала сотни раз, которые учила, как учат молитву. Но я почувствовала, как они падают на землю — тяжёлые, как золото, как камень в фундаменте, как всё, что остаётся навсегда. Мариэль и Тирра повторили за ней — тихо, сбивчиво, но твёрдо, — и их голоса дрожали, но не срывались. И когда они закончили, Марта сказала:
— Вставайте. Хватит. Идите в дом. Ирма, руки. Гвен, воду. Сальма…
Она обернулась. Сальма всё ещё сидела на скамье — неподвижно, глядя в землю. Она подняла голову — медленно, будто это стоило ей больших усилий, — и сказала ровным голосом, без выражения, как говорят вещи, которые решили окончательно:
— Я в порядке. Я пойду помогу.
Она встала и пошла в дом — за девушками, за своими бывшими служанками, за единственными, кто выжил в доме её отца. Я смотрела ей вслед и думала о том, что она только что потеряла семью, которую, возможно, ненавидела, — и всё равно пошла помогать тем, кто в ней служил. Может быть, потому что они были единственные, кто был к ней добр. Может быть, потому что она знала, каково это — стоять у чужого забора и просить. Может быть, потому что она была лучше их всех.
Я осталась на тропе одна. Сад шумел — ровно, тихо, как дышит большое живое существо. Яблоки наливались — маленькие, зелёные, твёрдые, но живые. Где-то далеко, за пустошью, за трактом, на месте усадьбы барона — на месте лакированной кареты, амбаров, кованых ворот — наверное, ещё дымились угли. Я постояла ещё немного, глядя на дорогу — просто так, на всякий случай, по привычке, которая теперь останется со мной навсегда, — и пошла в дом. У нас теперь было девять. Шесть ртов превратились в девять — шесть, которые были, плюс три, которые пришли. Еды — на месяц, если растянуть. Работы — на всех, на каждого, до конца лета. И я знала, что мы справимся. Потому что справлялись до сих пор. Потому что сад цвёл. Потому что забор стоял. Потому что у нас было золото под половицей, мука в кладовой и девять человек, которые не сдавались.