Страница 28 из 69
На следующее утро Марта и Гвен ушли в деревню затемно — в тот час, когда мир ещё серый, когда роса лежит на траве, когда дорога кажется длиннее, чем есть. Мы с Сальмой остались дома — я с палкой, она с ведром, — и весь день работали в саду: поливали молодые яблони, рыхлили землю вокруг корней, обирали с листьев гусениц — зелёных, толстых, которые объедали нашу надежду. Ирма ушла к ручью — проверять верши. Бертран чинил забор в дальнем углу, там, где мы не успели заменить доски; стук его молотка доносился до сада, ровный, спокойный, как удары сердца. К вечеру вернулись Марта и Гвен. Телегу они не взяли — пошли пешком, с котомками, — и вернулись с котомками, полными до краёв, оттягивающими плечи, и я увидела их ещё издалека, с холма, и побежала — насколько могла бежать с больной ногой, — навстречу. Мука. Крупа. Соль. Масло. Мешок сушёной рыбы. Кусок сала. Голова сыра. Глиняный горшок мёда. И — я не поверила своим глазам — маленький мешочек с чаем. Настоящим чаем, чёрным, сухим, пахнущим так, что у меня закружилась голова: землёй, дымом, чем-то далёким, чем-то из прежней жизни.
— Два золотых, — сказала Марта, вытирая руки о передник. — Потрачены. Всё до копейки. Но зато — до конца лета.
— До яблок, — сказала я.
— Да, — кивнула Марта.
И мы сели ужинать. На столе был хлеб — настоящий, мягкий, ещё тёплый, — масло, сыр, мёд. Чай — впервые за всё время в этом мире, — и я держала в руках глиняную чашку, горячую, тёмную, душистую, и смотрела на своих людей, которые ели не торопясь, не оглядываясь, не считая кусков, и думала о том, что где-то под половицей лежит золото. Немного. Совсем немного. Но достаточно, чтобы однажды — если придётся — купить себе не еду, а право. Право жить на этом холме. Право не бояться. Право быть. А сад за окном шумел — ровно, тихо, как дышит большое живое существо, — и яблоки на ветках наливались, и до конца лета было ещё далеко. Но мы дожили до сегодня. Доживём и до завтра.