Страница 17 из 69
— У неё руки дрожат. Она голодная. Я её накормлю.
Я посмотрела на Сальму. Она стояла передо мной — некрасивая, усталая, с котомкой на плече, в которой, наверное, было всё, что у неё осталось: пара рубах, гребень, может быть, книга, — и я вдруг увидела в ней себя. Ту себя, которая когда-то стояла на лестнице в подъезде и не знала, что будет дальше. Ту себя, которая шла в этот дом — в чужой мир, в чужую жизнь, — не зная, примут ли её. Ту себя, у которой не было ничего, кроме готовности работать и надежды, что хоть где-то её не прогонят. Я узнала этот взгляд — взгляд человека, которому некуда идти. Я знала его слишком хорошо.
— Хорошо, — решилась я. — Оставайся.
Сальма вздрогнула — всем телом, как от холода, — и глаза у неё расширились, будто она не верила, что это так просто, будто готовилась к долгим уговорам, к торгу, к унижению, к чему угодно, но только не к этому — к короткому «оставайся», сказанному без условий.
— Но сначала — клятва, — продолжила я. — И запомни: у нас тут не баронский дом. Работают все. Кормят всех. Ссорятся все. И никто никого не бьёт. Если ты это принимаешь — проходи. Если нет — скажи сейчас, и я дам тебе хлеба на дорогу.
Она опустилась на колени прямо в пыль у калитки — тяжело, неловко, как падают, а не как встают на колени, — и я не успела её остановить. Гвен шагнула было вперёд — я услышала, как скрипнула земля под её сапогом, — но Марта подняла руку: не мешай. Сальма сняла с шеи тонкую цепочку — серебряную, потускневшую, — на которой висел маленький тёмный камень, сжала его в кулаке, закрыла глаза и заговорила. Слова были незнакомые — не те, что я слышала от Ирмы над котлом, не те, что читала по фолианту, — гортанные, тяжёлые, как земля, как камни на дне реки. Это была старая формула, и я чувствовала её вес даже на расстоянии.
— Кровью и камнем, дыханием и волей. Клянусь служить этому дому. Клянусь не предать его ни словом, ни делом, ни молчанием. Если нарушу — пусть камень заберёт моё имя, пусть земля не примет меня, пусть вода не напоит меня. Клянусь.
Камень в её кулаке на миг вспыхнул — тускло, изнутри, как уголёк под пеплом, — и погас. Сальма разжала пальцы — медленно, будто они онемели. Камень был чёрный, как раньше, но теперь по нему шла тонкая, едва заметная трещина — изнутри, от самого сердца. Она сняла цепочку — движениями, которые, видно, знала наизусть, — и протянула её мне на раскрытой ладони.
— Это знак, — сообщила она. — Пока камень цел, я клятву держу. Если он рассыплется, значит, я её нарушила. Он ваш. Теперь вы знаете.
Я взяла цепочку — тонкую, лёгкую, почти невесомую, — и камень лёг мне в ладонь. Он был тёплый — живой, как прикормка в банке, как земля под яблонями, как всё в этом мире, что казалось мёртвым, но таило в себе жизнь. Я надела цепочку на шею, спрятала под платье — камень лёг у самой кожи, согрелся от неё, — и подала Сальме руку.
— Вставай, — сказала я. — Нечего в пыли стоять. Марта, у нас есть каша?
— Есть, — ответила Марта сухо. — Всегда есть.
Ирма уже шла в дом — бесшумно, быстро, — разогревать. Гвен подхватила котомку Сальмы — лёгкую, почти пустую, — взвесила на руке, хмыкнула — коротко, непонятно, — и понесла внутрь. А я стояла у калитки и смотрела, как Сальма поднимается с колен — медленно, держась за мою руку, — как отряхивает платье, серое, пыльное, с зашитым подолом, как идёт к крыльцу: нерешительно, оглядываясь, как человек, который не привык, что его встречают. На пороге она обернулась — я это почувствовала, хотя стояла к ней спиной, — и посмотрела на меня. В её глазах не было благодарности — там было что-то другое. Узнавание. Как будто она тоже увидела во мне себя — ту себя, которая когда-то стояла на лестнице, не зная, что будет дальше. Как будто мы обе знали: пути назад нет. Ни у неё, ни у меня.
Вечером, когда все собрались за столом — за тем самым длинным, тёмным, с царапинами, с откушенным углом, — Сальма ела свою кашу молча, но не отводя глаз. Она смотрела на нас — на Гвен, которая громко жевала и ворчала; на Ирму, которая сидела прямо и ела медленно, как едят люди, привыкшие к тишине; на Марту, которая разливала добавку, никого не обделяя; на Бертрана, который сидел в тени, на самом конце скамьи, и не сказал ни слова; на меня, — и в её взгляде было что-то, чего я не видела раньше: спокойствие. Спокойствие человека, который наконец выбрал, наконец решил, наконец перестал ждать, что кто-то решит за него. Я подумала: пусть барон приезжает. Пусть смотрит. Теперь у моего холма есть ещё одна стена. И эта стена пришла сама.