Страница 13 из 69
Барон уже спускался с крыльца — тяжело, неспешно, как спускаются люди, которым некуда торопиться, — и ступени под ним даже не скрипнули. У кареты он обернулся, посмотрел на сад — на деревья, на тёмную, живую землю под ними, на красные тряпицы, которыми Ирма пометила больные места, — и сказал, ни к кому не обращаясь, в воздух, в серое небо:
— Красиво цветут. Весной, поди, вовсе загляденье будет. Ну, до весны-то доживём. Увидим.
Слово «доживём» он произнёс с той особой, мягкой интонацией, от которой у меня по спине прошёл холод: не угроза, не предупреждение — просто констатация, просто напоминание о том, что зима близко, что дороги заметёт, что помощь не придёт, что до весны можно и не дожить. Он сел в карету, лакей закрыл дверцу, кучер тронул вожжи, и карета покатила по разбитой дороге — сначала медленно, потом быстрее, — и лакированные бока её блестели в сером свете, пока не скрылись за поворотом. Телега с прислугой поползла следом, громыхая по колеям.
Мы стояли на крыльце вчетвером — я, Марта, Гвен и Ирма, — и смотрели ей вслед, пока она не исчезла. Потом Марта сказала сухо, не поворачивая головы, глядя в ту же точку, где только что была карета:
— Поганый человек.
— Да, — согласилась я.
— Не отстанет, — сказала Гвен. Она всё ещё стояла, скрестив руки, и клыки её были видны — теперь она их не прятала.
— Не отстанет, — снова согласилась я.
— Значит, будем готовиться, — сказала Ирма тихо, и в её голосе не было ни страха, ни паники — только та спокойная, холодная ясность, которая приходит к людям, привыкшим жить в опасных местах.
И мы пошли в дом. Чай остыл, мёд остался нетронутым — горшочек так и стоял на середине стола, — а яблоки сгрызла Лисса, и на столе остались огрызки, аккуратные, маленькие, как следы чьих-то мелких зубов. Вечером, когда все разошлись — Марта к своим банкам, Гвен к дровам, Ирма к травам, Бертран в конюшню, — я сидела у окна и смотрела на сад, на голые ветви в синих сумерках, на тёмные стволы, которые мы лечили, на землю, которую мы кормили. И впервые за всё время в этом мире я чувствовала не страх, не усталость, не растерянность, а что-то другое. Что-то жёсткое, собранное, злое и очень живое. Как будто во мне, где-то под рёбрами, встал на дыбы тот же зверь, что живёт в Бертране, — тот, что не отступает, не сдаётся, не уходит в тень.
«Не сдавайтесь».
Я и не собиралась.