Страница 37 из 90
Глава 25
Сауле открывает дверь и испуганно вскидывает на меня затравленный, воспалённый взгляд. Жена паникует, зная, что отступать некуда. Щёки мокрые от слёз, губы дрожат.
— Ты подслушивал? — выдыхает она.
Я не отвечаю. Смотрю на неё и дышу глубоко. Ноздри как у быка перед схваткой раздуваются, пульс бьет в висках набатом.
— С кем ты разговаривала?
Она отшатывается, но берёт себя в руки. На секунду в глазах мелькает страх, потом упрямство.
— Я… с мамой, — попятившись назад, скрещивает руки на груди, словно защищается. — Ты не можешь вот так врываться…
— Я слышал, что ты сказала, — шагаю на неё. — Ты сказала, что готова убить её.
Сауле кусает губы до крови и вскидывает подбородок, пытаясь сохранить остатки достоинства.
— Это просто слова, Хасан. Я расстроена. Я...
— Это не просто слова, — перебиваю я. — Если ты хоть пальцем её тронешь, если с ней или с моими девочками что-то случится, я за себя не отвечаю. Мне терять уже нечего.
Её последние надежды рушатся на моих глазах. Я вижу, как в ней что-то гаснет. То, что ещё оставалось между нами — иллюзия семьи, иллюзия будущего, — разбивается вдребезги.
— Ты... ты правда меня не любишь? — шепчет она. Голос ломается. — Совсем?
Вопрос звучит почти по-детски. Вспоминаю. что у нас с ней приличная разница в возрасте и сам себя спрашиваю: "Ну чего тебе тогда не хватоло? Почему?"
— Я ничего к тебе не чувствую, Сауле. Я пытался. Сегодня пытался. Но внутри пусто. Я хочу развод.
Слова падают между нами тяжёлыми камнями.
— Нет! — её зрачки расширяются. Она быстро мотает головой, как будто отгоняет кошмар. — Нет-нет. Я тебе его не дам.
— Ты не в том положении, чтобы что-то мне давать или не давать, — грозно нависаю над ней. Меня должны были бы тронуть её слёзы, но в душе всё выжжено. — Я знал, что до аварии у нас всё ухудшилось, но сейчас ты это подтвердила, хотя врала, что всё было хорошо.
Пальцами поднимаю её подбородок и заставляю посмотреть на себя несмотря на ее сопротивление.
— Что было между нами перед аварией?
— Ни… ничего, — сглотнула она. Ресницы дрожат, дыхание сбивается.
— Вот только сейчас не ври. Я, может, память потерял, но не слух. Из-за чего мы поругались и я уехал? — цежу сквозь зубы.
Но Сауле молчит. В её глазах — отчаяние и упрямое сопротивление. И я понимаю, что она не расколется, что её молчание — моё наказание. Да, так она наказывает меня за нелюбовь, за то, что отверг её.
— Я всё равно узнаю, — говорю жёстко, сильно сжав её предплечье.
— Удачи в этом, — её губы расплываются в кривой улыбке. — Ты же ничего не помнишь.
Туше! Ранит меня в самое больное место.
— Может, это и хорошо, — голос хрипит, — я не помню и не вспомню тебя.
Она мгновенно бледнеет. Не дождавшись ответа, разворачиваюсь и иду к двери. Надо уходить немедленно. Пока не наделал ещё больших глупостей. Сердце колотится, как после драки.
Внизу, уже у двери, слышу топот маленьких ног.
— Папа! — кричит Омар откуда-то сверху. — Папа, не уходи!
Я останавливаюсь. Пальцы застывают на ручке. Грудь будто сжимают тиски.
— Папа! — он бежит по лестнице, топает босыми пятками. — Я тебя так ждал!
Я закрываю глаза на секунду, потом оборачиваюсь. Омар стоит на нижней ступеньке, в пижаме, с белыми пятнышками на теле. Смотрит на меня снизу вверх с такой мольбой в глазах, что у меня разрывается сердце.
— Ты уходишь? Ты бросаешь меня?
— Я не бросаю тебя, малыш, — опускаюсь перед ним на колени. — Я приеду завтра. Обещаю.
— Нет! — он бросается ко мне, обнимает маленькими ручками. Его тело горячее, хрупкое. — Не уходи!
Я смотрю на этого маленького человечка, который любит меня просто за то, что я есть. Который не знает, что для меня он — чужой. Который верит мне, хотя я сам себе не верю.
Меня накрывает чувство вины перед ребенком, который ни в чем не виноват. Я подхватываю его на руки, а он прижимается ко мне, утыкается лицом в мою шею, цепляется, будто боится, что я исчезну.
— Хорошо, — шепчу я, закрывая глаза. — Хорошо, сынок. Я здесь. Я никуда не уйду.
Наверху, на лестнице, стоит Сауле и смотрит на нас с болью и отчаянной надеждой, но я больше ей не верю.
Столкнувшись с ней взглядами, говорю:
— Я останусь до вечера. Ради него.
Она молча кивает и уходит в комнату.
Я же стою посреди холла с сыном на руках. Наверное, это и есть мой ад. Я заслужил его. Каждую его минуту. Каждую секунду.
Закрыв глаза, делаю глубокий вдох, пытаясь удержать себя от распада.
— Пойдём, — говорю Омару.
Омар поднимает голову и улыбается искренне и радостно — так, как могут только невинные дети. Толлько мне от этой улыбки становится еще больнее.
Дорогие, это часть большой главы от Хасана. В понедельник почитаем продолжение.