Страница 16 из 184
– Ещё несколько вопросов, мадам, – мягко сказал он. – Вы очень поможете!.. Расскажите, что происходило, когда я ушёл с графиней Каменской. Вспомните, пожалуйста, князь пил шампанское?
– Да, он предложил мне выпить за autrefois (
фр. старые времена)
.
– А дальше?
– Дальше началась кадриль, и меня пригласил барон Гинцбург
14
[Гинцбурги (Günzburg) – род еврейских банкиров, предпринимателей и меценатов, за которым в Российской империи было признано баронское достоинство.]
. Он хочет представлять мои интересы в России, вот и courtise
(фр. обхаживает меня)
.
– Вы видели тот момент, когда князю сделалось плохо?
– Нет. Я танцевала в соседнем зале. Прибежала на крики вместе с остальными… – внезапно глаза женщины вспыхнули, она подалась вперед и схватила руку Дмитрия Николаевича. – Monsieur Rudnev, je me souviens! Ça pourrait n'être rien, mais…
(фр. Я вспомнила, господин Руднев! Может, это и не важно…)
Когда мы boire et parler
(фр. пили и болтали)
, le prince Paul посмотрел куда-то в зал и… как это?.. changer de visage
(фр. изменился в лице).
Он сделался очень sérieux
(фр. серьёзным)
и сказал… Я не совсем поняла и не уверена, что правильно запомнила… Он сказал что-то вроде: «Волк, одетый, как овца».
– Волк в овечьей шкуре? – уточнил Руднев.
– Oui! Он так и сказал!
– Вы поняли, о ком он говорил?
– Non! Я обернулась посмотреть, но Paul отвлёк меня plaisanterie
(фр. шуткой)
… А дальше уже подошёл Гинцбург.
Мадам Атталь снова встала, на этот раз исключительно решительно.
– Я злоупотребляю вашем гостеприимством, Дмитрий Николаевич, – произнесла она. – Да и время уже неприемлемое для визитов. Я должна идти.
Руднев проводил француженку до ожидающего её у подъезда экипажа. Когда в прихожей он набрасывал ей на плечи отороченную горностаем накидку, Шарлотта повернулась к нему и сказала с самоуверенной улыбкой.
– Я приеду к вам ещё, Дмитрий Николаевич. Я хочу увидеть вашу мастерскую. Вы позволите?
– Если вам угодно, мадам. Я буду рад! – ответствовал Руднев, ловя себя на том, что не может вырваться из плена её ярких обворожительных глаз. – Когда прикажете ждать вас?
– Завтра! – улыбнулась француженка и протянула Дмитрию Николаевичу руку для поцелуя.
«Не смей в неё влюбляться, Руднев! Не смей!» – приказывал себе Дмитрий Николаевич, стоя у подъезда под холодной апрельской моросью и провожая взглядом скрывавшуюся за поворотом коляску.
Впервые в жизни он испугался зародившегося в его душе чувства и сам не мог понять, почему.