Страница 82 из 84
Эпилог
Похороны Виктора Волкова состоялись через три дня после битвы. Место выбрали тихое, — на окраине Востряковского кладбища, под старой, раскидистой берёзой, чьи листья уже тронула желтизна осени. Свежевырытая земля была едва прикрыта еловыми ветками, и стоял пустой постамент.
Гроб отсутствовал по той причине, что от тела друга не осталось ни следа. По официальной версии Виктор Волков, выполняя интернациональный долг, погиб при исполнении, — стандартная и жестокая в своей бюрократической сухости формулировка, которую КГБ использовало для сохранения секретности. Для деда Витьки, — старого железнодорожника, прошедшего войну, слова означали то, что внук не вернётся никогда.
На постамент мы положили его вещи. Бушлат, в котором Витька ещё в штабе ходил, старый кожаный портфель, а рядом поставили его первый детектор аномалий, — ящик весь побитый, экран треснул, края кое-где оплавились.
Посмотрел на прибор и невольно усмехнулся про себя.
Если бы дружище только мог, сейчас бы, наверняка, съязвил как обычно в своем стиле, — обязательно сказал бы что-то эдакое: "Вот ведь гадство, даже после смерти от этой штуки не отделался!"
На похоронах собралось человек сорок.
Здесь были и мы, его друзья, профессор Громов, а также сотрудники из НИИ-7 в штатском, и также люди в строгих, невыразительных костюмах, которые стояли поодаль, у своих чёрных волг, курили столичные, и делали вид, что просто прогуливаются. Был даже куратор из райкома комсомола, который говорил казенные, но искренние в своей формальности слова о "героически погибшем при исполнении комсомольского долга товарище".
Дед Витьки, Виктор Александрович, стоял рядом с постаментом. На нём был его лучший костюм, ещё довоенный. Теперь костюм висел мешком — дед сильно похудел за последнее время. Под его глазами темнели круги, лицо осунулось. Даже его широкие плечи, которые раньше всегда держались прямо, теперь опустились.
Виктор Александрович молчал и смотрел на вещи внука. Он повидал за свою жизнь немало смертей. Но к этой оказался не готов. Как вообще можно смириться со смертью единственного внука?
Священника не было, — в СССР 70-х это было не принято. Дед Витьки, провожая внука в последний путь, сделал то, что считал нужным и единственно правильным. Он достал из своего внутреннего кармана пиджака старую, потёртую металлическую фляжку, на которой ещё можно было разглядеть следы армейской гравировки.
— Витя, внучек, — его голос дрогнул и сорвался на хриплый шепот. Виктор Александрович так и не смог закончить фразу, — вместо этого он медленно отвинтил крышку и плеснул немного водки прямо на постамент с вещами, а затем сделал большой глоток, и передал фляжку Игорю.
Игорь Петров, бледный как полотно, с синяками под глазами от бессонницы, молча принял флягу. Его рука дрожала так сильно, что часть водки выплеснулась на землю. Когда он делал глоток, я увидел, как судорожно дернулся его кадык. Далее он передал фляжку мне. Водка была дешёвой с резким сивушным запахом. Я проглотил, не почувствовав вкуса, и передал фляжку Марине.
Марина Ковалёва стояла рядом со мной. Она была бледной до синевы и тяжело опиралась на самодельный костыль, — ранение не позволяло ей стоять долго без опоры. Её глаза сейчас были сухими, но красными. Она выплакала все слёзы ещё в госпитале, но в ее глазах плескалась такая бездна боли и отчаяния, что мне становилось физически не по себе от одного взгляда в эту пропасть. Она посмотрела на фляжку долгим взглядом и молча покачала головой.
Дед Витьки забрал флягу из моих рук, он ничего не сказал при этом, а просто сделал ещё один глоток, последний раз посмотрел на постамент внука так, словно пытался запомнить каждую деталь, а после медленно развернулся и побрел к выходу из кладбища по мокрой гравийной дорожке. Мужчина уходил, и звук его шаркающих, старческих шагов был самым страшным звуком на свете.
Дождь усилился, превратившись из мелкой мороси в холодный осенний, бесконечный ливень. Остальные люди тоже начали расходиться.
Сотрудники НИИ-7 и люди в штатском разбрелись по своим чёрным волгам, майор Захаров перекинулся парой слов с куратором из райкома комсомола, кивнул нам на прощание и тоже уехал. Громов, раскрыв большой черный зонт, тоже ушел.
Мы остались стоять втроём. Игорь, Марина и я.
На постаменте все также лежали и намокали вещи Витьки. Я посмотрел на них, и меня вдруг ударила мысль, от которой защемило в груди, а ведь "Cпидолу" его можно тоже поставить к его вещам. Ту самую, которую он перепаял ради эксперимента. И как я мог забыть достать ее из своей сумки? Ещё тогда, в лагере, Витька сунул её мне, мол, потом доработаю. Вот только этого потом не случилось.
— Погодите, — сказал я. — Его радиоприёмник тоже должен быть с ним.
Марина и Игорь молча смотрели, как я достал "Спидолу" и поставил её на постамент, рядом с детектором.
— Пойдемте, друзья, холодает, — сказал тихо.
Мы уже сделали несколько шагов прочь, как вдруг сзади раздался тихий, почти неслышный шорох. Звук походил на треск помех.
Я замер, а потом вместе с ребятами резко обернулся к постаменту.
— Треск из его радиоприемника, — неверяще прошептал Игорь, выпучив глаза.
Через миг из динамика донесся слабый, искаженный, будто пробивающийся сквозь тысячи километров эфира, но зато до боли знакомый голос:
"Лёха"
Сердце пропустило удар.
— Витька? — спросил я в пустоту.
Красный индикатор, находящийся на корпусе устройства, мигнул, и затем снова раздался треск, а после, чуть отчётливее, из динамика снова донёсся голос:
"Я здесь, вытащите меня. Здесь странно, кругом радиоволны"
Голос оборвался, сменившись треском.
Я замер. В голове это просто не укладывалось.
Марина всхлипнула и чуть пошатнулась, Игорь приобнял её за плечи, прижимая к своей груди и девушка не отстранилась.
Я стоял в двух шагах и не двинулся с места. Возможно, надо было подойти, приобнять ее, сказать хоть что-нибудь, но я не мог. Слова застревали в горле, руки не поднимались. Я смотрел, как Игорь её держит, как она плачет ему в плечо, и понимал, что должен быть рядом с ней, но вместо этого просто стоял столбом.
С признанием в любви (с тем, что собирался сказать ей после боя) я, выходит, уже опоздал. Маринка нашла опору в Игоре, а мне предстояло быть просто Защитником — оружием, которому чуждо все человеческое.