Страница 5 из 84
Она замолкает. Мы стоим под старым фонарем, свет его оранжевый. Из Садового кольца доносится далекий гул троллейбуса, откуда-то хлопает дверца подъезда. Вдруг ловлю себя на мысли, что держу ее за руку. Когда это произошло даже не помню. Ладонь у нее прохладная, пальцы длинные и сильные. Она не отдергивает руку, а смотрит куда-то вверх, на подсвеченную башню МГУ и улыбается краешком губ — так, мягко, загадочно, словно знает что-то, чего не знаю я.
Я смотрю на нее и ощущаю странную тяжесть на сердце. В прошлой жизни мне тоже встретилась девушка. Тоже хорошая. И как тогда казалось мне — на всю жизнь. Но это была не любовь, а просто взаимоуважение, привычка, удобство, боязнь ошибиться. Света стала моей женой, и через тридцать лет, после ее смерти, я осознал: мы жили рядом, но не вместе.
Марина была другой. Я чувствовал это каждой клеточкой своей кожи.
В ту самую минуту и поклялся себе: если она даст мне шанс, то ни за что не упущу его. Хочется чтобы все было не как в прошлый раз. Чтобы не по привычке, а по-настоящему.
В подземке я с большим сожалением попрощался с Мариной. Она помахала на прощание, и направилась к своей платформе. Еще некоторое время стоял, глядя ей вслед.
Потом только очнулся, спустя некоторое время, и направился к своей линии. Мне надо было возвращаться в свою общагу.
Сел в полупустой вагон. Народу там почти и не было. Только уставшие с сумками женщины, часть рабочих, да еще и девушка с потрепанным томиком Есенина. Всматривался в черные окна тоннеля, и все время мысли почему-то возвращались к Маринке. К ее светлым волосам, голубым глазам, к ее голосу. К тому как сказала: "Только бы старт ракеты был хорошим". Душевно, ведь прозвучало.
В общежитие вернулся уже за полночь. Внутри было спокойно. У входа, уткнувшись в журнал, дремала вахтерша. Я прошел тихо, стараясь лишний раз дверью не скрипнуть. Скрипнула-таки, зараза. Я замер. Но вахтерша не проснулась.
Повезло.
Тихонько открыл дверь комнаты, и меня встретила темнота, а еще негромкий храп Витьки.
Я тихонько проник внутрь, пробрался к столу и рискнул включить настольную лампу, — Витька спал сном праведника под двумя одеялами (он вечно мёрзнет), из-под подушки торчал гриф его гитары “Урал”.
На моем столе, как всегда царил привычный кавардак — вперемешку лежали тома Ландау с Лифшицем, конспекты, тетрадь астрофизического кружка, какие-то листки с расчетами, свисающие с кружки.
Над кроватью висела карта звёздного неба, вся в моих красных пометках, а рядом — вырезка из “Правды” с орбитальной станцией “Салют-4”. Я вешал её ещё зимой и снимать не собирался.
Подошел к окну нашей комнаты. Она находилась на восьмом этаже. Отсюда открывался панорамный вид на огни огромного города. Вдалеке светились окна домов по Каширскому шоссе, справа тянулась тёмная полоса парка, а дальше на горизонте темнела почти пустая равнина с редкими огнями. Там, в Братеево, ещё только собирались строить новые районы.
Москва не спит никогда. Даже сейчас она дышит огнями фар редких ночных такси (волги или москвичи), светофорами на перекрестках Каширского шоссе и редкими огнями новостроек где-то в стороне Орехово-Борисово.
"Завтра будет новый день", — крутится в голове привычная мысль студента-отличника.
И даже не подозреваю хоть на одну квантовую флуктуацию вероятности того, насколько пророческими окажутся эти слова.
Но все случится потом. А сейчас я просто стою у окна молодой столицы великой страны-победительницы фашизма и первооткрывательницы космоса, и просто мечтаю о звёздах, даже не догадываясь о том, что моя мечта скоро станет реальностью.
Вот так бывает.