Портрет

Глава 14

Все влюбленные клянутся исполнить больше, чем могут, и не исполняют даже возможного.

"Троил и Крессида", Уильям Шекспир

Дневники Елены кажутся детскими рассказами по сравнению с записями Катрин Монвуазен. Тетрадь, в содержании которой я пытаюсь разобраться вот уже два часа, больше похожа на гримуар настоящей ведьмы. Рецепты подозрительных отваров, написанные маленькими неразборчивыми буквами, перекликаются с загадочными фразами, похожими на заклинания или даже пророчества. Некоторые страницы исписаны личными мыслями девушки в абсолютно хаотичном порядке. Строки расположены то вдоль, то поперек листа, создавая впечатление, что их писал какой-то сумасшедший. Возможно, так и было.

Дэниэль с нескрываемым интересом изучает вторую тетрадь, то хмурясь, то улыбаясь, а иногда покачивая головой. Как бы мне не хотелось прерывать его, некоторые слова, которые употребляет Катрин в дневниках, кажутся мне незнакомыми, устаревшими.

– Господин Де Лабом? – Я смотрю на него в ожидании реакции, но не получив желаемого, снова окликаю его. – Дэниэль!

Его брови медленно ползут вверх, и он с заметной неохотой отрывает взгляд от тетради.

– Слушаю вас, госпожа Прайс. – Он делает акцент на своем обращении ко мне, давая понять, что услышал меня ещё в первый раз.

– Почему вы сразу мне не ответили? – спрашиваю я, сузив глаза.

– Надеялся, что вы не станете стараться прервать меня дважды, если дам понять, что весьма занят в данный момент. Но вежливость явно не ваша сильная сторона, – на этих словах уголок его рта ползет вверх в усмешке. – Чем могу быть полезен?

– Что означает вот эта фраза? – Я встаю с дивана и подхожу к Дэниэлю с дневником.

Он внимательно вчитывается в слова, а затем зыкрывает глаза, видимо, ища ответ в своей памяти.

– Так необычно… – произносит он тихим, задумчивым голосом, а затем снова переводит своё внимание на записи. – Это старофранцузский, смесь нескольких диалектов, однако он вышел из употребления еще в XIV веке. Фраза, она… очень красивая, но я боюсь, что не смогу перевести её столь же поэтично.

Он отрывается от тетради и смотрит прямо мне в глаза. В его взгляде в этот момент отражается дикая смесь эмоций, как будто он наконец вспомнил что-то давно забытое, что-то важное, и очень хочется с кем-то поделиться.

– Если дословно… – его голос отдаёт хрипотцой. – "Расскажи мне о своей тьме, я продолжу смотреть на тебя, как на солнце". Это как… как признание в любви. Здесь нет контекста, но я думаю, что речь о принятии…

– Это я понимаю, – поспешно прерываю его я, – я умею различать метафоры. Красивая фраза…

Я протягиваю руку, чтобы забрать тетрадь у Дэниэля, но он перехватывает мою ладонь и легким поцелуем накрывает запястье, только после этого возвратив дневник.

Я с недоумением смотрю на него.

– Это еще за-чем? – я запинаюсь, сбитая с толку его действиями.

Поцелуй был приятным, наверное, даже слишком. Руку до сих пор покалывает в том самом месте, где несколько секунд назад были его губы. Сердце предательски сбивается с ритма, но разум бьет тревогу, сигналя, что происходит что-то странное, неуместное, опасное.

– Не придавайте этому значения, – он трясёт головой, как будто хочет сбросить с себя наваждение, и вновь возвращается к чтению, подняв дневник на уровень лица, тем самым создавая между нами барьер.

Я не могу прочитать его эмоции, и потому решаю тоже вернуться к изучению записей.

– Хотел бы я, чтобы кто-то мог полюбить мою тьму… – раздаются слова Дэниэля, тихо, почти шёпотом, но я слышу их, стараясь сохранять спокойствие.

"Так оно и было, Дэниэль. Только твоя тьма не смогла полюбить в ответ", – хочется ответить мне, но я снова сосредотачиваюсь на записях. Эти слова не помогут ни ему, ни мне. Но чем дальше я погружаюсь в чтение, тем яснее понимаю, что не помогут и эти дневники, являющиеся лишь гримуарами, или бреднями сумасшедшей, но никак не ключом к снятию проклятия.

***

– Что же, пожалуй, пора нам подвести какие-то итоги! – спустя еще час произносит Дэниэль и бросает тетрадь на журнальный столик. Та падает на него с громким хлопком, и я вздрагиваю.

Последние полчаса я тупо перелистывала страницы в надежде найти хоть что-то. Мне так сильно хотелось верить в эти дневники, поэтому разочарование от того, что я не получаю желаемого, бьет обухом по голове. Неужели мать-настоятельница была права? Мне действительно кажется, что она что-то скрывает, но что, если я ошибаюсь?

– Нашли что-нибудь примечательное? – Дэниэль протягивает мне стакан виски, и я с благодарностью принимаю его, делая долгий глоток. Янтарная жидкость тут же обжигает горло, но я благодарна этой боли. Она помогает мне ненадолго отвлечься от тревожного предчувствия.

Господин Де Лабом садится за письменный стол и достаёт перо и бумагу. По его поведению я не могу понять, какие чувства его сейчас одолевают. Он не выглядит разочарованным, но и откровенно веселым тоже не кажется. Скорее слегка отстраненным, витающим где-то в своих мыслях, и это недобрый знак. Он окунает перо в чернила и начинает что-то быстро писать на бумаге. Его взгляд сосредоточен, он слегка прикусывает нижнюю губу, и этот невинный жест заставляет меня вспомнить, каково это, чувствовать его поцелуи на мне.

– Что вы пишите? – вкрадчиво спрашиваю я.

– Да так, – Дэниэль не отрывает взгляда от бумаги, – пока не забыл, рецепт одного зелья.

Я с удивлением приоткрываю рот.

– Вы шутите? – с недоверием уточняю я.

– Ни в коем разе… – тянет он с ответом, заканчивая запись и откладывая письмо. – Это рецепт приворотного зелья. Цветы бархатцев, побеги майорана и тимьяна, полынь горькая – всё это отварить, приправить корицей и медом, готовую смесь подавать остывшей, разбавленной коньяком в равном количестве. Монвуазен уверяет, что после этого объект вашей глубокой привязанности не сможет думать больше ни о ком другом, кроме вас.

– Похоже, вы мне его уже давали… – бормочу я в ответ.

– Что? – в недоумении спрашивает Дэниэль.

– Что? – поспешно переспрашиваю я, осознавая, какую глупость сморозила. Я нервно постукиваю пальцем по стакану с виски, и оглядываю комнату в поисках спасения. – Ну как же что… Я вот целыми днями только и думаю, что о вас! Как бы спасти вашу бренную душу из заточения. Так что давайте лучше, чем дурачиться, сосредоточимся на том, не обнаружили ли вы в дневниках что-нибудь более полезное.