Страница 46 из 58
– Мама – член нашей семьи! Она живет с нами! – ошарашенно сказал Эдик.
– Семья – это два человека, Эдик! Два! Мужчина и женщина! – мама, не выдержав, все же повысила голос. Глаза за очками гневно сверкнули.
Дверь неожиданно открылась, и в кухню вошел папа.
– Пойдем, Эдик! – сказал он коротко, – Поговорим наедине!
Эдик, собиравшийся разразиться в ответ длинной тирадой, кивнул и вышел вслед за отцом.
– Садись, Анюсь, поешь блинчиков! – мама пододвинула ко мне блюдо с кривыми блинами – очевидно, мама вылила на ни в чем не повинные кусочки теста все свое раздражение – блины напоминали кляксы и имели самые причудливые очертания.
– Я сейчас! Только послушаю, о чем они говорят! – любопытство толкало меня туда, в кабинет, где закрылись отец с Эдиком.
– Сядь, Аня! – строго сказала мама, – Ты разве не знаешь, что подслушивать нехорошо? В твоем положении нельзя волноваться! К чему тебе слушать эти разговоры?
Раздраженно поведя плечом, словно сбрасывая мамины наставления, я решительно развернулась и вышла из кухни. В конце концов, мне не пять лет, не надо меня отчитывать и воспитывать. Хватит!
Тихо шагая по коридору в мягких тапочках-собачках, я ощутила, как в последнее время мне стало тяжело передвигаться. Я напоминала себе тяжелую утку, задыхающуюся от волнения и неуклюже переваливающуюся с боку на бок. Взглядом зацепила в напольном зеркале свое отражение. Так и есть. Нечто среднее между уткой, бесформенным бегемотом и взъерошенным воробышком: волосы на голове торчат дыбом.
Кое-как приведя себя в порядок, я подошла к двери папиного кабинета, соседствовавшего с прихожей, и уселась на низенькой банкетке, обитой зеленой бархатной тканью. Это местечко было когда-то уютным местом для переговоров – здесь стоял телефонный аппарат, и по вечерам мама вела с подругами длинные задушевные разговоры. Потом, после появления сотовых телефонов, старый телефон убрали, но банкетка осталась, и теперь я сидела на ней и предавалась грустным размышлениям.
– Александр Николаевич, поймите меня правильно, – прервал мои думы голос мужа из кабинета, – Я совсем не против переезда, но дело не только в том, что Аня не может найти общий язык с мамой. В общем, есть проблемы куда поважнее.
Я навострила уши.
– Понимаете, я с детства привык к чистоте и уюту в доме, – разглагольствовал Эдик, – Мама всегда содержала дом в идеальном порядке. А Аня… Она же ничего не делает дома – сидит там целый вечер со своими тетрадками да планами. Полы моет от силы раз в неделю, гладит только рубашки, и чашки после нее всегда приходится перемывать. Труд женщины сейчас легкий, – Эдик явно цитировал слова мамы, – Мультиварка готовит, стиралка вещи стирает. Аня плохо справляется со своими обязанностями как жены, поэтому мама часто бывает ею недовольна, и высказывает эти претензии мне.
Слова у Эдика явно закончились: он топтался по кругу, повторяя в разных вариациях то, что уже сказал, очевидно ожидая какой-нибудь реакции от отца. Папа молчал.
Мне вдруг отчего-то сделалось так гадко, словно я только что вымазалась в грязи. Мне хотелось встать под душ и смыть с себя эту гнусную… Что, ложь и клевету? Нет. Эдик прав. Я никогда не считала себя идеальной хозяйкой.
– Мне бы очень хотелось также, чтобы она изменила свое отношение к моей матери, – услышала я снова голос Эдика, – Мама- пожилой человек, от всей души желающий нам счастья. Аня не понимает этого, перечит ей, не слушает ее наставлений, отчего очень маму расстраивает. Я Вас прошу поговорить с Аней, пусть она подкорректирует… ммм… некоторые черты своего характера. И тогда все у нас будет в порядке! Я же очень люблю ее! Я приехал, чтобы ее забрать! И вообще у нас скоро ребенок будет, а она собралась на развод подавать.
Я усмехнулась. Эдик сейчас напоминал мне моих девятиклассников, жалующихся на своих одноклассников по поводу и без. «Бу-бу-бу, Александр Нииколаевич, посмотрите, какой я хороший, и какая Ваша Аня бяка, даже чашки мыть не умеет. Поговорите с ней, пусть она исправится!»
Я не стала слушать, что ответит Эдику отец: уверена, что мой мудрый папа найдет нужные для него слова. И защитит меня – это уж непременно.
Вернувшись в комнату, я захватила из комода большое банное полотенце и отправилась в душ. Словно смыла с себя всю грязь, все гнусные обвинения, все несправедливые слова, которыми меня одарил Эдик. Я, конечно, могу измениться. Стать лучше. Стать терпимее к нападкам и поучениям Зинаиды Ивановны. Могу научиться вести дом так же, как она. Могу отказаться от своих родителей, от общения с друзьями, от чтения книг. Но что тогда останется от прежней Анны? По всей видимости, ничего.
И тут до меня дошло. Эдик придумал образ идеальной женщины – такой, какой, по его мнению, и должна быть истинная женщина. И теперь усиленно подгоняет меня под заданный образец. А я…
А я – другая!
Конечно, я буду меняться, совершенствоваться. Но только тогда, когда я сама этого захочу, когда я буду готова к этим изменениям. А не под давлением свекрови и мужа. По всей видимости, уже бывшего.
После душа и коротенького сеанса психотерапии, проведенного самой себе, я чувствовала себя лучше и бодрее. Я решительно направилась в комнату, чтобы высказать все свои мысли Эдику. Он уже ждал меня в прихожей, теребя в руках куртку.
Я и виду не подала, что слышала часть их разговора с отцом. Все ждала, что он мне скажет. Может быть, попросит прощения? Скажет, что сожалеет о случившемся? Проговорит, что теперь все будет по-другому?
– Ты собираешься возвращаться? – спросил он, возвращая меня с небес на землю.
– Нет, – ответила я.
Эдик развернулся и вышел, кинув напоследок:
– Завтра подаю на развод. Это не ты меня бросила, это я с тобой порвал. Ты же сдохнешь без меня! Сама приползешь на коленях! Хах!..
Я хотела по привычке заплакать, но внезапно поняла, что плакать мне совершенно не хочется – слез не было. Я вышла вслед за Эдиком на залитую солнцем веранду и смотрела, как он садится в машину и резко стартует с места. Из-под колес во все стороны полетели брызги гравия, машина взревела раненым зверем и помчалась по дороге на бешеной скорости. В окне мелькнуло сердитое лицо Эдика.
Я вдохнула полной грудью свежий весенний воздух. Ветер приносил с полей сладковатый запах распускающихся деревьев, солнце светило нещадно. отгоняя все тревожные и печальные мысли. А под сердцем у меня шевелился ребенок. И это было восхитительно.