Страница 7 из 20
— Нет. У меня… кружится голова, когда я встаю. Принесите что-нибудь поесть сюда. — Рина помолчала, собираясь с мыслями. — И скажите Прасковье Савишне, что все будет в порядке.
…Вот няня и отец будут две главные пары глаз для нее. Марья всю жизнь при них. Няня даже круче всего. Выдержит, отыграет этот экзамен в первом приближении — дальше будет легче.
— Сразу и передали, — успокоительно сказала горничная. — Сейчас прибежит. Давайте я вам прилечь помогу. А то зайдет его сиятельство…
Конечно. Лучше выглядеть ещё нездоровой. Да и при мысли о богатом обеде, наверняка с жирным супом и жареным мясом, ей стало неприятно.
Когда все ушли, она все же встала ещё раз и совершила обязательный обряд всех попаданцев — отправилась смотреть на себя в зеркало. Уже сознательно, а не как впервые.
На нее опять посмотрела испуганная девчонка. Темноволосая, большеглазая, почти тощая, с тонкими руками и торчащими локтями. И к сожалению, правда почти некрасивая. У девчонки были большой рот, но бледные узкие губы, короткие неровные брови, высокие скулы с оттенком чего-то азиатского (точно татарская кровь!) желтоватый подтон бледного лица, темные круги под глазами — не от недосыпа, а просто от тонкости кожи. И все это было присыпано какой-то несимметричностью и резкостью. А впечатлительной подростке хватит любой детали из этого, чтоб считать себя немыслимой уродиной. Особенно одетой в белое, жёлтое или розовое, особенно рядом с типичной француженкой, которой розовый идеально родной.
Гражданин Толстой, ты негодяй.
Нет, красавицы из нее не выйдет никогда. Но в двадцать первом веке девчонке бы сделали короткую пышную стрижку, одели в красное, рыжее, пёстрое — и вышло бы андрогинное глазастое существо, трогательное в своей неуклюжести. А классицизм к ней будет беспощаден, потому что единственное, что может предложить ей классицизм, это чертов траур. Если только не нарядиться в татарку с ног до головы. О, это мысль…
Скрипнула дверь, она вздрогнула. Бабуля, которая мелькала тогда среди других хлопочущих, подбежала мелкими шагами, обняла ее сразу.
— Похудела-то как, — сказала она. — Я велела курицу ещё сварить, сейчас бульона с хлебом принесут. Слава богу. Слава богу.
…она была совсем бабушка, с этими узловатыми большими руками, которых в городах и нет почти ни у кого…
У нее разом сжалось сердце — и пришла мысль, толкнула под локоть.
— Нянюшка, — она сжала эти руки вялыми своими пальцами. — Ты промолчать сможешь?
— Молчать нам нелегко, — та пожевала губами, думая, что добавить. — Не батюшка же…
— Нянюшка. Плохо мне. Ноги плохо держат, это пустяк. Все, что было, как в тумане после того жара. Тебя помню. Андрея. Отца. Самых близких. А все другое словно чужое. Книги открываю — и не помню. Евангелие вот помню, молитвы привычные, а остальное тоже как пылью засыпало. Письмо читаю, а лицо подруги помню — как сквозь дым, еле различаю. Не говори батюшке. Никому пока не говори. Страшно мне. Может быть, вернётся само…
— Ох, Господи, — руки задрожали. — То-то смотрю, ты сама не своя… Что ж случилось-то с тобой? Чего кричала так страшно? Никогда такого не было… — бабуля вдруг быстро-быстро начала поправлять на Рине одежду, разглаживать невидимые складки. Накинула на нее шаль, снова обняла, странно легко и робко. — Ты ложись. Отдыхай. Я уж постараюсь помолчать. Придумаем что-нибудь. Ты меня, чуть что, сразу спрашивай, я все расскажу. Только его сиятельство будут все равно ругаться…
— Он всегда ругается.
Старушка ее под локоть увела в кровать: губы у нее тряслись от беспокойства, она все пыталась что-то сделать прямо сейчас, то закутать, то разгладить шаль или покрывало. И тихо уверяла, что все сохранит в секрете, и все будет хорошо. Потом побежала за бульоном.
…Давно ей не было так от себя противно. Хорошо что уши волосами закрыты. На них можно было бы жарить яичницу. Отличная импровизация, трогательная. Отличное завоевание доверия. Теперь Савишна будет списывать все на эту беду, и не подумает ничего худого очень долго — разве что совсем уж злобную глупость отмочить.
Ну да, а то Савишне было бы легче узнать, что княжны Марьи больше нет здесь вообще? Нигде? Никак?
Нет у этой задачи честного решения, нет. Есть только менее злое. И более полезное ей.
— Блядь, — тихо и с чувством сказала княжна Марья.