Белые выдры детства

Мы с Мариной почти всё своё время проводили во Фруктовом Саду. Питоновое поместье было изолировано, находилось далеко от городских улиц и в безопасности. Никто из нас не хотел отправляться в Принесённое Ветром и созерцать реальность насаженных на пики голов, бессмысленно пялящихся в глубь острова. К тому же я не хотел, чтобы мне указали на неспособность моего вмешательства в эти дела или на конечный результат такого вмешательства. Кроме того, Наварх несомненно продолжал считать, что у меня есть непогашенный должок, взыскание которого он непременно отложил. Моё беспокойство было слишком велико, чтобы навешивать на себя ещё один долг. По этим соображениям я отмёл любые свои ответные действия.

В 5307 году я имел только одно известие о Навархе, которое мне сообщил Ивз Прендик, у которого по-прежнему сохранялись статусы личного врача Безмятежного и члена совета Наварха. Прендик сообщил мне, что Безмятежный никогда не вспоминал ни меня, ни Марины, а также о том, что здоровье этого старого головореза можно охарактеризовать как очень великолепное. Как и я, Прендик не знал, сколько лет было Наварху: казалось, он правил Принесённым Ветром вечно, и надо быть полным идиотом, чтобы надеяться на его скорую смерть.

Где-то в это время мы с Мариной отметили у её отца одну странную вещь. Хотя он часто восхищался физическим здоровьем своего главного пациента, он стал очень много времени проводить, либо наблюдая за состоянием Наварха, либо в операционной театра хирургии, в которой он (Прендик) в молодости и обучился врачебной профессии. Прендик ничего не рассказывал о своих длительных отсутствиях, если только не считать сообщений, что Безмятежный ничем не болеет.

– Я занимаюсь некоторыми сложными экспериментальными вещами по приказу Наварха. И я не могу ничего о них рассказывать. Не имею права, – говорил он, после чего сразу замолкал или выходил из комнаты.

В ближайшие три месяца он стал сильно раздражительным, посерел лицом и выглядел очень рассеянным. В свою очередь, я стал относиться к нему с подозрением, хотя продолжал любить и очень уважать Марининого отца. Что случилось с Прендиком? Чем он озабочен? Что он имел в виду, говоря «сложные экспериментальные вещи»?

Одержимый всеми этими вопросами и непонятным страхом, тяготившим меня в течение восьми лет, я пришёл к выводу, что инструментом мести Наварха станет Прендик. Осторожный Безмятежный вынудит отца Марины совершить предательство. И в чём будет заключаться это предательство, я догадаться не мог.

Но я ошибался. Наварх не нуждался в помощниках – ему хватало собственных недоверия и хитрости. Тогда я этого не понял, однако день расплаты стремительно приближался.

В годовщину нашей свадьбы, в первый новогодний день 5308 года я получил в Питоновом поместье извещение, что Его Превосходительство Осторожный Безмятежный желает моего прибытия в покои Наварха в только что отреставрированном административном здании. Немедленного. Без какой-либо задержки. Этот комплекс башен в стиле рококо возвышался над городом Принесённого Ветром с холма, который возвели Совершенные на некотором удалении от залива. Я знал, что мне потребуется около двадцати минут, чтобы добраться туда от владений Прендика. Как раз тогда наступит полдень – час, когда мы обменялись с Мариной нашими клятвами.

Теперь, когда столь ожидаемый мною момент наступил, я почувствовал себя крайне странно – меня охватило смирение и оцепенение. Даже слёзы Марины не могли разбить скорлупу этого пластичного равнодушия, в которое я впал. Мы прожили с ней вместе семь полных лет. Что ещё хотели получить от жизни два эфемерных паразитических существа? Земля не была создана для таких людей, а мы обманывали её семь плодотворных лет.

Мне следовало воспользоваться электрокаром Прендика, но я не воспользовался. Понимая, что моя поездка займёт в итоге на час больше, я всё равно оседлал Гектора, ставшего сейчас уже старым, медлительным зверем, и покинул Фруктовый Сад верхом на коне. Белое солнце сияло над головой, и, находясь в оцепенении, я почти забыл, что у меня нет с собой ни пистолета, ни ружья. А зачем? Если я окажусь разорванным на части фовистами ещё до того, как попаду в покои Наварха, это станет для него исключительно ироничной вещью.

Но Безмятежный не ценил иронии.

Тогда позволь этому случиться, – про себя помолился я.

В личных покоях Наварха стоял влажный воздух огорода. Приведенный в эту закрытую теплицу по толстому алому ковру, я был в восторге от богатства ароматов. Виноградные лозы вились по стенам, за ними виднелся грубый камень, а в одном из углов из пола вылезала густая крона дерева. Я увидел гобелены, свисавшие с двух дверных проёмов. Также я увидел большой стеклянный аквариум, занимавший треть стены напротив меня. Золотая рыбина плавала среди зарослей водоросли – золотая рыба, сплошное золото (а куда подевались эти серебристо-серые акулы: эти глупые акулы-катраны с поросячими глазками?)

Затем я увидел сверкающую поверхность стола Наварха из красного дерева, а за ним прославленную персону самого Осторожного Безмятежного. Я не встречался с ним лицом к лицу более двух лет.

– Ты прибыл поздно, Марк-Крайер, – сказал он. – Подойди.

Я подошёл. В помещении, кроме кресла Наварха, других стульев не было. Я стоял перед этим человеком и ждал, когда он ещё что-нибудь скажет мне. Не спеша удовлетворить моё немое любопытство, он повернулся ко мне спиной и сложил свои ладони на левой груди. На нём был шёлковый, канареечно-жёлтый халат с широкими рукавами, на котором красовался его личный герб – стилизованный корабль, – вышитый красной нитью. Затем он переплёл пальцы, опустил руки вниз и стал изучать меня, словно я был какой-то дивный артефакт, найденный на берегу Ацтека Нуева. Перед моими глазами возник образ проказливого бабуина, который только что похулиганил в гардеробе принца. Мне пришлось отогнать этот образ.

– Очень приятно видеть тебя, Марк-Крайер. И очень приятно осознавать, что ты – тот человек, который чтит свои обязательства, даже если он выполняет их с опозданием.

– Я подчиняюсь вам, мой Наварх, мой повелитель.

– Во всём?

– Во всём, в чём от человека ожидают разумного подчинения.

– Это двусмысленный ответ, – его голос приобрёл хрипловатый резонанс.

Я попридержал свой язык.

– Ты помнишь, не так ли, М. Рейнз, своё обязательство, которое дал мне семь лет назад? Ты пообещал мне одну услугу фактически накануне своей свадьбы.

– Я не способен забыть.

– Да, я знаю. Напряжение состарило тебя, Марк-Крайер.