Белые выдры детства

Конь принадлежал доктору Ивзу Прендику. Я гнал его вдоль кромки воды, время от времени принуждая послушного зверя доктора сворачивать с полосы песка и поломанных ракушек и подниматься на выше расположенные участки берега, поросшие влажной лакированной зелёной травой. Я ехал, чтобы встретиться с двадцатишестилетней дочерью Прендика. Шёл четвёртый день после моего возвращения и это был канун Рождества. Прендик дал мне коня и намекнул, что я найду Марину у разбитого парусника, который очень давно был разрушен ураганом и выброшен на берег в сотнях метрах от кромки моря. Этот парусник считался замечательной достопримечательностью.

– У Марины там лагерь, – сказал он мне, – она изучает в тех местах растительность и перелётных птиц.

– Бог мой, Прендик, она там что – одна?

Много веков назад один из навархов издал указ, запрещавший покидать пределы Принесённого Ветром, за исключением имеющих на то право и уполномоченных (среди таких были Прендик, я и другие советники Осторожного Безмятежного), и любого из двух миллионов простых субъектов при нарушении этого указа ждали серьёзные проблемы. Я испугался за Марину.

– С ней всё нормально, Марк. У неё есть пистолет, и она знает, как с ним обращаться. Бери Парижа, гони на побережье и разыщи её. Оставайся там, сколько пожелаешь. Ты сейчас нуждаешься в тихой компании и в женском общении.

Итак, я воспользовался Парижем, пятнистым мерином Прендика, и отправился разыскивать Марину. В сиянии белого дня грива Парижа развевалась подобно шёлковой траве.

Я нашёл Марину, когда солнце начало склоняться к западу. Возможно, наша встреча сразу после моего возвращения была метафоричной, кто знает? Старое судно – Галеон Гесперид, – как мы его называли с Мариной, лежало полуразрушенное и гниющее на склоне небольшого холма. Море смогло проделать к нему канал – совсем узенький – вначале по песку, а потом и по буйной растительности, так что вода плескалась, отдавая эхом под обрушившимся полубаком галеона. Этот канал частично наполняла пресная вода, стекавшая в него по внутренним помещениям судна.

Оно было создано около 5100 года, вероятнее всего, Совершенными в их попытке экспериментов по реконструкции, а потом выброшено из-за свойственного им почтения перед стихиями. Каким-то образом, несмотря на постоянную влагу и растительность, древесина корабля полностью не разрушилась. Верхние палубы страдали от опьяняющей тяжести этой растительности, в результате чего Галеон Гесперид напоминал огромную корзину цветов: в ней были удивительные виды цинерарии, а также акант, донник, мальва и пажитник. И все эти растения нельзя было ожидать увидеть здесь – в западно-индийских тропиках.

Я увидел Марину на верхней палубе – тёмную, гибкую, не обращавшую никакого внимание на моё приближение, согнувшуюся над букетом шикарных голубых цветов. Она что-то рисовала в своём альбоме. Она была в шортах цвета хаки, сетчатой кольчуге без рукавов и, конечно, с пистолетом. Я остановил Парижа на склоне холма над галеоном и смотрел во все глаза с бьющимся сердцем на неё, прекрасно зная свою подноготную. Мои глаза и сердце болели. Ветер дул от неё ко мне, и он мне нёс запах давно знакомых духов.

Но тут Париж заржал и привлёк её внимание. Он немного погарцевал по склону, и мне пришлось натянуть поводок, чтобы утихомирить его.

Марина, находившаяся на палубе корабля ниже меня, уронила свой альбом, встала в полный рост посреди голубых цветов и вытащила пистолет. Казалось, всё это она совершила за одно действие. Левой рукой она прикрыла глаза, и то, о чём я забыл за десять месяцев, проведённых среди Совершенных, вернулось ко мне с ошеломляющей жестокостью.

Марина родилась с левой рукой, которая сразу после локтя заканчивалась лопатовидным лоскутом. Это было жестоким и душераздирающим напоминанием о том, что наши предки балансировали на грани – пепел навечно остался с нами.

Когда бы я не вспоминал Марину, я всегда вспоминал её без уродства. Как будто мой разум неосознанно исходил из нежности её существа и наделял её той безупречной физической красотой, которую она заслуживала. Я смотрел на плоскую, слегка закруглённую лопасть на её руке, и она влияла на меня лишь тем, что заставляла ныть моё сердце и печалила глаза, но значила для меня куда меньше, чем её лицо. И этой реальности мне было достаточно.

Её отец, хирург мог бы подправить её руку, когда она подросла, но она не захотела подвергаться никаким пластическим операциям и реформированиям.

– Я такая, какая есть, – сказала она своему отцу. – Я осознаю себя только такой. Вместе со своим морским крылом.

Осторожный Безмятежный – наш Наварх – первым назвал её деформированную руку «морским крылом».

– Оно напоминает мне то, – продолжила она, – откуда мы все вышли и что сделали друг с другом.

К тому же и сам Безмятежный, чьё лицо и руки были покрыты атавистическим мехом, неодобрительно относился к хирургическим методам лечения.

В результате Прендик подчинился своей дочери, ну и не стал гневить своего волосатого, звероподобного и безжалостного правителя.

Прикрыв глаза своим обрубком морского крыла, Марина нацелила пистолет, который держала нормальной рукой, мне прямо в сердце. За её спиной сверкало море под белым солнцем, накатывая на далёкий берег пенистыми волнами. На их фоне пистолет светился синим.

– Не стреляй, – сказал я, – если ты промахнёшься в меня, то можешь убить коня. А ты же знаешь, как к своим лошадям относится твой отец.

– Марк-Крайер! – она улыбнулась и убрала пистолет. – Марк-Крайер, спускайся сюда. Оставь Парижа на верху.

– Чтобы он ускакал? Хороший будет рождественский подарок твоему отцу.

– Париж не ускачет. Если ты слезешь с его спины и позволишь заняться своими делами, он будет счастлив пощипать травку.

Я сделал так, как мне сказала Марина и затем спустился и взобрался на галеон. Вступив на судно, я почувствовал себя пиратом, который охотился за дублонами, но обнаружил, что все захваченные им сундуки полны одними только розами. Но я был плохим пиратом – я совсем не расстроился от этого факта. От неё исходил аромат роз, а не запах металлических старых монет, и я поцеловал её. Она с совсем не слабым пылом прижала свои губы к моим. Морские волны с пеной накатывали на берег.

Меня немного удивила степень Марининого рвения.