Песок и доски

Провозился я с этим, наверное, час. Час, за который можно было наловить ещё рыбы, натаскать веток или хотя бы отдохнуть в тени, а я вместо этого ползал по камням и переворачивал всё, что переворачивалось, чувствуя себя полным идиотом. Раза три я почти плюнул и один раз даже дошёл до своих вещей, сел и сказал себе, что всё, хватит, но потом всё-таки встал и пошёл обратно, потому что мысль о том, что оно тут лежит, а я ухожу, оказалась невыносимой. Вот на таких вещах, наверное, куратор меня и держит: ей даже платить мне ничем не надо, достаточно один раз сказать, что где-то рядом что-то есть. А потом я увидел краба, который полз по камням, и у него в клешне был тот самый болт. И это реально был обыкновенный болт.

Еле догнал этого бегуна: как только он понял, что кто-то к нему приближается, он такую скорость развил, что я даже не ожидал. Минут пять я за ним бегал, а он, гад такой, нёсся к суше, чтобы спрятаться в норе. Только выбежав на сушу, я вспомнил, что всё это время бежал со своим гарпуном и ни разу его не кинул.

Остановился, замахнулся — и тут случилось то, чего я никак не ожидал: я будто увидел траекторию полёта гарпуна и, что самое интересное, траекторию передвижения самого краба. А ещё время слегка будто замедлилось. Свист — и гарпун улетел.

Панцирь я не пробил, хитин слишком плотный, но всё-таки попал, и краб подпрыгнул, выпустив болт, и с удвоенной силой помчался в нору. Я его уже не преследовал: сам краб мне без надобности, пока нет котелка, а вот болт нужен. Так что я подошёл к гарпуну, выдернул его и поднял находку.

Ну что я вам скажу: болт как болт, ничего необычного.

Я решил проверить его на всякий случай оценкой и не прогадал. Силы уже привычно покинули меня, и я опёрся на гарпун, чтобы не упасть.

Ржавый болт. Артефакт.

Свойства неизвестны.

Прекрасно. Значит, я потратил час и часть выносливости, чтобы узнать, что ничего не узнал. Хотя нет, кое-что я всё-таки узнал: слово «артефакт» — и одного этого слова хватило, чтобы у меня по спине прошло что-то холодное. Потому что артефакты просто так под ногами не валяются и крабы их по пляжу не таскают.

— Ну ладно, разберусь потом, — проворчал я, убирая болт в карман. — Надо наловить ещё пару рыб, а то темнеет.

С новым навыком рыбалка пошла заметно лучше, хоть я и не так часто попадал: шансы составляли что-то около тридцати процентов, так что где-то через полчаса я стал обладателем ещё двух рыб. И уже собирался идти к лагерю, как вспомнил, что рыбу-то надо выпотрошить, и что-то мне подсказывало, что не стоит это делать вблизи от своего жилища.

Так что перед возвращением я выпотрошил рыбу топором и промыл в солёной воде. Не успел я отойти от того места, где оставил требуху, как услышал шум крыльев, щёлканье клешней и какие-то крики.

— Ну, зато вы заняты делом, — прошептал я в темноту и быстрым шагом понёс свою добычу в лагерь.

«Вот он, дом, милый дом» — хотелось мне сказать, но как-то сложно назвать домом лежанку и костёр. Ну ничего, всё будет.

— Ох, что за денёк, — сказал я, отвязывая рыбу и укладывая её на листья рядом с костром. — А теперь готовка.

Нашёл более или менее ровные палочки, нанизал на них рыбу и воткнул в землю по периметру костра — вот и вся готовка. Осталось только поддерживать огонь и переворачивать. Как же мне повезло, что в детстве родители таскали меня в походы и хоть что-то я запомнил, а то сейчас было бы туго. И даже несмотря на то, что ходили мы лет двадцать назад, руки помнят.

Воспоминания о родителях захлестнули меня. В этот вечер, сидя у костра и жаря свежепойманную рыбу, прошу заметить, мной пойманную, под чужими звёздами, мои мысли возвращались к ним и к таким же вечерам у костра, только уже под звёздами моего родного мира. Потрескивание костра. Запах рыбы. Отец играет на гитаре, а мама, подпевая, лепит вареники из черники, что мы утром собрали, пока отец был на рыбалке. И я, ещё маленький, но тоже помогаю наравне со всеми.

Я поймал себя на том, что улыбаюсь, и вот тут-то меня и накрыло по-настоящему.

Потому что улыбка была ровная. Тёплая, спокойная, без единой трещины. А ведь этих двоих нет уже четыре года, и в прошлой жизни я не мог вспоминать тот костёр дольше минуты — начинало давить в горле, и я переключался на что угодно, лишь бы не продолжать. А сейчас я сидел, смотрел в огонь, вспоминал в подробностях и чувствовал только приятное тепло.

Я решил проверить. Специально, нарочно подумал про квартиру на девятом этаже и про кота, который сидит там третьи сутки.

И почувствовал, как это происходит.

Сначала — короткий, острый укол, настоящий, тот самый, от которого перехватывает дыхание. А потом что-то мягко и очень аккуратно снимает его, как снимают накипь с бульона. Секунды две, может, три. И вот я уже думаю про кота ровно и деловито, как про задачу: миска, поилка, соседка, сколько дней. Без укола. Совсем.

Я сидел и слушал, как во мне выключают.

И ведь я даже не могу сказать, что мне сделали плохо. Если бы этой штуки не было, я бы, наверное, первые сутки просидел на песке, обхватив колени, и ни в какие джунгли не пошёл бы, и никакого костра у меня бы не было, а был бы холод, сколопендры и очень короткая история. Эта штука меня, вполне возможно, спасла. Просто спасла она меня, не потрудившись спросить, согласен ли я на такую цену, и вот это «не потрудившись спросить» и оказалось тем, обо что я споткнулся.

Раньше я списывал это на адреналин и на то, что психика мобилизуется. Я даже гордился собой немножко: вот, мол, не паникую, мыслю ясно, действую. Я должен был бегать, кричать, молить всех богов, чтобы меня вернули обратно, и рыдать под пальмой каждую ночь, а я тут гарпуны изобретаю. И мне это казалось моей заслугой.

А это не моя заслуга. Это фильтр, который кто-то поставил между мной и мной же.

И вот что мне действительно не понравилось: я не знаю, где он заканчивается. Сегодня он снимает горе по коту — это, допустим, полезно, я тут не выжил бы, воя в голос. А завтра он снимет что? Отвращение? Стыд? Страх перед человеком, к которому меня не надо подпускать? Если мне однажды станет ровно в ситуации, где ровно быть не должно, я ведь этого даже не замечу — я и сейчас-то заметил только потому, что случайно улыбнулся не тому воспоминанию.

Так что надо за этим следить. Не потому, что это может довести до беды, а потому, что если доведёт, то я об этом узнаю последним.