Страница 166 из 469
Когда кто-то попытался меня привести в чувство в следующий раз, я с вялым удивлением увидел славянские лица — это был телохранитель княжны в сопровождении казаков из посольства. Волколак и два беролака. И я был им рад, хотя казалось, что больше никогда уже не испытаю этого чувства.
Психика человека очень странная штука. Она одновременно и хрупка, как фарфоровая ваза, и крепка, будто стальная плита. Тут одно из двух — либо разобьется и, даже восстановившись, человек будет каждой жилкой ощущать наполненные клеем трещинки между мелкими черепками, либо сумеет выстоять, став еще крепче. Я выстоял, и броней, которая помогла не тронуться умом, стали здоровый цинизм, не совсем здоровый эгоизм и злость — обжигающая, как раскаленный металл, ярость.
Окончательно в себя я пришел только в посольстве, укутанный в одеяло и смотрящий на поднесенный графом бокал с коньяком. Мы опять находились в библиотеке — видно, Антонио решил, что эта обстановка для меня будет самой уютной.
Рядом с ним стояла Даша и смотрела на меня с трогательным беспокойством.
Не думал, что она вообще способна на подобную эмоцию.
Как оказалось, способна, но ненадолго. Ее лицо вновь стало иронично-холодным, как только княжна увидела мою слабую улыбку.
— Мио амико, что с вами произошло?
Вот кто не стеснялся выказывать искреннюю обеспокоенность за другого человека.
Одним глотком выпив предложенный коньяк, я отобрал у графа бутылку и знатно приложился уже к ней. Затем отдышался и начал рассказывать. Причем во всех красках и с подробностями. Проняло даже княжну, а граф опять стал бледен, как тогда — после казни незадачливой мстительницы.
Закончил я свой рассказ решительным заявлением:
— Мне нужно увидеться с Ши Киу.
— Вам нужно успокоиться и ждать дальнейших указаний, — ответил мне надменный голос, раздавшийся откуда-то сзади.
Оказывается, у моего выступления был еще один слушатель. Точнее, два, потому что посла сопровождал один из казаков охраны.
Неужели он решил, что меня нужно будет успокаивать силой? Так вот, он совершенно прав.
— Вы слышали мой рассказ, ваше превосходительство?
— Да, не с самого начала, но услышал я достаточно.
— И вы будете защищать этого детоубийцу?
— Я буду защищать интересы моего императора, — холодно заявил посол. — И вы тоже, потому что состоите на службе у империи, что бы вы там у себя в Новгороде ни думали по этому поводу.
Я почувствовал, как меня опять захлестывает не так уж давно отошедшая истерика, поэтому постарался держать себя в руках. Слова пробивались через мои стиснутые губы как плевки:
— Он откусывал детям головы и выплевывал их, как… как вишневые косточки!
В конце я все-таки сорвался на крик и почувствовал, что меня опять трясет. Но вдруг истерика отступила, и я ощутил на плечах чьи-то прохладные ладони. Затем тонкие пальцы легли мне на затылок, и Даша тихо прошептала:
— Успокойся, я все решу. Тебе нужно отдохнуть. Позволь мне все решить.
Распирающая меня злоба на грани паники вышла, как воздух из пробитого шарика. И не то чтобы я полностью доверился княжне, но в этой ситуации все, чего я мог добиться, — это попадания в смирительную рубашку, ну или в мотки веревки покрепче, если оной рубашки в хозяйстве не найдется.
— Граф, проводите Игната Дормидонтовича в его апартаменты, — величественно попросила княжна, убирая ладони с моего тела.
На мгновение я ощутил дикое сожаление от потери этой мимолетной близости, настолько меня успокаивало прикосновение Снежной королевы.
Бутылка с коньяком так и осталась в моей руке. Странно, что я не запустил ею в этого напыщенного индюка змеиной породы. Но и сам хорош — разошелся, словно взволнованная институтка. Криком такие дела не решаются. Даша права — мне нужно поспать.
Только получится ли уснуть после всего пережитого?
Укладывать меня в постельку Антонио не решился и просто проводил до двери. А внутри царила тишь да благодать. Кот развалился на пуфике, свесив с него заднюю лапу и хвост.
На мое появление он отреагировал удивленным взглядом.
— Ну да, — хмыкнул я, отсалютовав коту бутылкой, — пока ты тут обжирался и дрых, меня успели и своровать, и напугать до чертиков. До кровавых, мать твою, мальчиков!
Так, спокойно. Я не сорвусь! Лучше еще глотну коньяка.
Хмель наконец-то начал брать меня, что вылилось в обвинение ни в чем не повинного кота, высказанное уже заплетающимся языком:
— Если меня станут на куски резать, ты, скотина такая, даже не проснешься.
Раздеваться мне необходимости не было из-за полного отсутствия одежды, так что, сбросив одеяло, я тупо рухнул в кровать.