Страница 9 из 18
ГЛАВА 3. Осколки
I
Третий день начинается с солнца — настоящего, яркого, без облачной вуали, — и дом просыпается раньше обычного, потому что свет заливает комнаты, как вода — затопленный подвал. Не спрятаться.
Я спускаюсь на кухню в семь, и Соня уже там.
Впервые — раньше меня. Она сидит у окна с чашкой чая и планшетом, и рисует. Стилус движется по экрану — короткие, точные штрихи, — и я вижу контур: кот. Круглый, полосатый, с хвостом-вопросительным знаком. Тот самый кот-путешественник, о котором говорил Лёша.
Она не слышит, как я захожу. Или слышит — и не реагирует. Я стою в дверном проёме секунду, две, три — и смотрю. Утренний свет падает на неё сбоку, и рыжие волосы вспыхивают медью, и веснушки на переносице кажутся золотыми, и она — красивая. Она всегда была красивая, но сейчас это слово ощущается иначе: не как констатация, а как утрата. Красивая — и не моя.
Иду к кофемашине. Шум помола — она поднимает голову.
— Доброе утро, — говорит она. Нейтрально. Но — первой. Вчера первым говорил я.
— Доброе, — отвечаю. — Кот?
Она смотрит на планшет, потом на меня — быстро, оценивающе, решая, стоит ли отвечать.
— Кот, — говорит наконец. — Серия для «Самоката». Двенадцать иллюстраций. Дедлайн через месяц.
— Он хороший. Кот. — Я киваю на экран. — У него глаза немного грустные. Как у твоих сов.
Она замирает. Не движется, не отвечает — просто замирает, как будто мои слова задели что-то, что она не ожидала. Потом — медленно, осторожно:
— Ты помнишь про сов?
— Я всё помню.
Тишина. Кофемашина шипит, выдавливая эспрессо в чашку. За окном чайка кричит над заливом. Соня смотрит на меня — и в этот раз в её глазах нет бетона. Есть что-то живое, что-то хрупкое, что мелькает и исчезает, как рыба под поверхностью воды.
— Это ничего не меняет, Марк, — говорит она тихо. Не жёстко. Не зло. Просто — констатация. И я знаю, что она права. Помнить — недостаточно. Я помнил всегда. Даже когда не приходил на годовщину, я помнил, как она смеётся. Даже когда задерживался до полуночи, я помнил запах её шампуня. Память не равна присутствию. Я присутствовал в воспоминаниях — и отсутствовал в реальности.
— Я знаю, — говорю.
Она опускает глаза к планшету. Стилус снова касается экрана. Разговор окончен.
Я беру кофе и выхожу на веранду, и утренний воздух — холодный, сосновый, с привкусом моря — обжигает лёгкие. Сажусь на починенные мною качели. Они не скрипят. Хоть что-то я могу починить.
II
Днём Лёша объявляет барбекю — «неформальный, разминочный, свадебный ещё впереди». Все выходят на задний двор: длинный стол под навесом, гирлянды, которые Даша развесила утром, колонка с музыкой — что-то ненавязчивое, инди-фолк, гитары и тихий женский голос.
Солнце греет, и впервые за три дня атмосфера по-настоящему расслабленная. Люди пьют, разговаривают, кто-то играет в бадминтон на лужайке. Ника притащила настольную игру и азартно объясняет правила Игорю, который слушает с выражением человека, решающего дифференциальное уравнение. Петя и Маша целуются на скамейке у сосны — не напоказ, а просто так, потому что могут, потому что они вместе, потому что между ними нет пропасти, которую один из них вырыл собственными руками.
Я стою у мангала с Лёшей. Переворачиваю куриные крылья. Пью пиво из бутылки. Делаю вид, что мне нормально.
Мне не нормально.
Потому что Кирилл сидит рядом с Соней — снова, — и они разговаривают, и я слышу обрывки: что-то про иллюстрацию, про стиль, про заказчика, который хочет «больше динамики в композиции». Профессиональный разговор. Коллегиальный. Безобидный.
Но его рука лежит на спинке её стула.
Не на ней — на стуле. Это важное различие. Он не касается её. Он обозначает пространство. Очерчивает территорию — не агрессивно, не собственнически, а мягко, по-мужски, тем языком тела, который женщины читают мгновенно, а мужчины — только если этот жест направлен на их женщину.
Она не была моей женщиной уже три месяца. Но тело — тело не знает. Тело помнит каждое прикосновение, каждый раз, когда моя рука лежала на спинке её стула, и каждый раз, когда она чуть откидывалась назад, и мои пальцы касались её плеча, и она не убирала — просто оставалась, и это ощущение — хлопок между лопатками, волосы на затылке, тепло — было домом.
— Ты сейчас сломаешь ту бутылку, — говорит Лёша негромко.
Я смотрю вниз. Мои пальцы сжимают бутылку так, что костяшки белые. Разжимаю. Делаю глоток. Пиво тёплое и горькое.
— Он кто? — спрашиваю.
— Кирилл? Дизайнер. Иллюстратор. Работает в студии, с которой Соня делает серию. Даша их познакомила, кажется, месяц назад.
— Месяц, — повторяю. Месяц — это ничто. Месяц — это тридцать дней. Мне понадобилось тридцать дней, чтобы понять, что я хочу провести с Соней жизнь. Кому-то другому может понадобиться столько же.
— Они не вместе, — говорит Лёша, читая мои мысли с точностью, которая раздражает. — Насколько я знаю. Но он старается.
— Вижу.
— И ты — тоже старайся. Только в другую сторону. Не конкурируй. Просто — будь. Будь тем Марком, которого она любила.
— Она любила Марка, который смотрел на неё, — говорю я, не отрывая взгляда от мангала. — А я — Марк, который отвернулся. Это разные люди.
— Нет. Это один человек. Ты просто забыл. Вспоминай.
Лёша забирает у меня лопатку, отправляет меня «отдохнуть, ради бога, у тебя лицо как у человека, которого заставили решать интегралы», и я иду к столу, сажусь — не рядом с Соней, не напротив, а по диагонали, на расстоянии, которое позволяет мне видеть её, не таращась.
Часы идут. Солнце катится к закату. Вино льётся. Голоса становятся громче, смех — свободнее. Маша рассказывает историю о том, как они с Петей встречали Новый год в Стамбуле и заблудились в Гранд-базаре, и Петя купил ковёр, который до сих пор не влезает ни в одну комнату. Все смеются. Соня тоже — и в этот раз смех ближе к тому, прежнему, на вдохе.
Я ловлю себя на том, что улыбаюсь. Не потому что история смешная — хотя она смешная, — а потому что Соня смеётся, и этот звук действует на меня как анестезия: пока он длится — не больно.
Около девяти вечера, когда солнце уже село и гирлянды зажглись, превращая навес в маленькую вселенную из тёплого света, Кирилл встаёт и идёт к колонке. Переключает музыку. Что-то медленное, джазовое — саксофон и фортепиано, и мелодия обволакивает, как дым.
— Дамы и господа, — говорит он с улыбкой, — предсвадебный танцпол объявляется открытым.