Вернись моим светом

Глава № 29 Василиса

Я с трудом доработала до конца дня, тщательно пряча от начальства и покупателей расплывающийся на лице синяк. Не смотрелась в зеркало, но чувствовала, как жжет и неприятно подергивает скулу.

Меня никогда не били — это факт. Может, в детстве с малышней делили игрушки через синяки, но так, чтобы по-настоящему не было. И от этой мысли мне становилось только хуже. Я непроизвольно представляла, как злой отец замахивается на маленького Ника, как он сжимается от страха. А потом бежит гулять и делает вид, что все в порядке.

Сколько же всего он скрывал от меня…

С трудом взяв себя в руки, я переоделась и пошла на выход. Тетя Маша ушла, её муж больше не появлялся после нашего разговора. Я очень надеялась, что не сделала хуже. Вдруг он обозлился, пришел домой и…

Я отмахнулась от неприятной мысли и вышла на улицу. Прохладный осенний ветер ударил в лицо, охлаждая ещё горячую щеку. Напротив входа стояла машина Ника, и, увидев его, мне стало только хуже. Я хотела, чтобы он приехал, но противные картинки перед глазами вызывали дрожь. Вот бы обнять его, сказать, что я понимаю боль, с которой он жил эти годы. Но тогда мне придется рассказать всё, а я обещала этого не делать. И как промолчать, если я не умею?

Спрятав лицо в воротник кофты, я села в машину.

— Привет, — сказал Никита и не торопился заводить двигатель.

Я кивнула, быстро пристегнулась и сжала губы. Молчать!

— А что это у тебя? — прозвучал вопрос, который я больше всего боялась.

— Где? — Я прикинулась дурочкой и отвернулась к окну, делая вид, что рассматриваю тротуар.

Господи, ну езжай ты уже! Не нужно ни о чем спрашивать, не заставляй меня врать!

— Василиса, — строгим голосом позвал Никита и его пальцы уверенно схватили мой подбородок.

Он повернул мое лицо к себе и уставился на синяк. Хмурился, изучал его как таблицу Менделеева, словно моя кожа рассказывала историю произошедшего.

— Что случилось? — спросил Никита и отпустил мое лицо.

— Да ничего особенного, — отмахнулась я. — Коробку на складе потащила с верхней полки, и она упала на меня. Ты же знаешь, какая я неуклюжая, вечно то падаю, то роняю что-нибудь.

Я заставила себя захлопнуть рот и перестать нести ерунду.

— Ладно, — тихо сказал он и, на мое счастье, повернул ключ.

Я мысленно выдохнула и откинулась на спинку кресла. Даже если он не поверил, допытываться не будет. Не должен. Я надеюсь.

До дома мы доехали молча. Это было невыносимо, но я смогла сохранить тайну. Быстро попрощалась и убежала домой. В комнате включила свет, потом сразу выключила и выглянула в окно. Никита стоял возле машины и не торопился уходить. По его хмурому лицу было сложно понять, о чем он думает. Но мне казалось, что думает он о синяке на моем лице.

Ночью я не спала, а тонула в своих мыслях. Впервые пожалела, что у меня такая хорошая фантазия, от которой чуть не сошла с ума. Несколько раз поднималась с кровати, умывала лицо холодной водой, но легче не становилось. Порывалась написать Нику сообщение: прости, дурой была, не замечала… Но сразу стирала буквы, понимая, насколько это глупо. Что ему мои слова? Говорить надо было раньше, когда он жил в аду, а не сейчас, когда научился выживать.

Но и молчать было невыносимо. Я должна была признаться, что влезла в его тайну, стала участником — не специально, да, но так случилось. И если он хочет, если готов, я буду слушать — пусть говорит, кричит, плачет, что угодно. Вот только я боялась, что Никита снова закроется. Он спрятался после письма, после запоздалого признания. И пусть не говорит об этом, но я вижу и чувствую. Слишком многое я узнала о нем. И еще одна тайна заставит его снова выстроить барьер.

Я не хотела опять потерять его. Вспоминала, как мы строили пирс, как он учил меня работать инструментом, как кинулся за мной в холодную воду. Он подпустил меня к себе, начал дарить тепло, а если я нажму на старую рану, то стану источником боли. А от боли принято прятаться.

Сон пришел только с рассветом — беспокойный, нервный, рваный. Кажется, что-то приснилось, либо это мысли: я понимала с трудом. Так и не поспав нормально, я поднялась с кровати, и после кофе бродила по дому. Перекладывала вещи, пыталась чем-то заняться, пожалев, что у меня выходной.

Наконец, я не выдержала и ушла из дома под вечер. Туда, где тихо и спокойно. Где можно найти правильные слова, чтобы не навредить Никите еще больше.

Не глядя по сторонам, я двинулась по тропинке уверенным и быстрым шагом. Захлебываясь мыслями, даже не заметила машину Никиты. Только когда он остановился и окликнул меня, я пришла в себя. Посмотрела на него через опущенное стекло, заметила взволнованный взгляд.

— Ты куда? — спросил он, и его взгляд замер на моей щеке. Фиолетовый синяк не давал ему покоя, а я не додумалась его замазать.

— По делам, — быстро ответила я, поворачиваясь к нему здоровой стороной лица.

— Садись, докину.

Я покачала головой.

— Мне недалеко, спасибо.

И быстро ушла. Теперь он подумает, что я от него бегаю. Но так лучше. Не хочу, чтобы он видел мои терзания.

На берегу, как и ожидалось, было спокойно и тихо. Я залезла на пирс и уставилась на медленно текущую речку. На водную гладь падали разноцветные листочки дуба и клена, медленно плыли, как лодочки, а потом их уносило вдаль. Шуршание веток успокаивало, сумерки медленно опускались на берег, принося с собой густой туман. Воздух пах влагой, водорослями и сырыми камнями.

На новом пирсе уже побывала молодежь. В кустах нетронутого камыша, от лучей сгорающего солнца поблескивала упаковка из-под чипсов. Мы такого себе не позволяли, бережно относились к месту, где отдыхали. Даже шелуху от семечек складывали в карманы, а потом выбрасывали дома, выскребая колючий мусор. Нас никто не учил этому, я спокойно оставляла фантики от конфет на своей кровати, но здесь — нет. Словно боялись намусорить не на берегу, а в собственной душе.

И вот, мы починили пирс, расчистили тропинку к берегу, а кто-то решил, что имеет право превращать пристань в свалку. Хоть колючей проволокой обноси наше место, чтобы никто не приходил.