Час маленьких хищников

Соня в это время присела рядом с Мариной. Учительница замерла, перестав всхлипывать; она смотрела на девочку с таким выражением, словно перед ней находился прекрасный, но смертоносный экзотический цветок. Соня медленно протянула руку и коснулась раны на ноге Марины, аккуратно раздвигая края разреза пальцами.

— Ой, смотри, Максим, тут жилочка дергается! — Соня ткнула пальцем в открытую рану, и Марина вскрикнула, дернувшись всем телом.

Этот звук подействовал на остальных детей как сигнал к началу трапезы. Те, кто до этого дисциплинированно сдерживал натиск, вдруг сорвались с мест. Они обрушились на оставшихся взрослых не единым потоком, а короткими, стремительными перебежками, отсекая каждого от другого. В кабинете химии, где еще десять минут назад теплилась надежда на спасение, теперь раздались звуки, которые невозможно забыть: хлюпанье, чавканье и приглушенные стоны людей, которые пытались кричать, но чьи рты уже были забиты маленькими, жадными ладонями.

Андрей стоял неподвижно. Он видел, как один из подростков, тот самый костлявый парень, методично вскрыл живот мужчине, который пытался закрыться папкой с документами. Парень не торопился; он действовал с какой-то пугающей эстетикой, аккуратно раздвигая слои кожи, словно распаковывал подарок. Остальные дети вокруг него тут же начали приникать к открытой ране, соревнуясь в том, кто первым доберется до самых мягких органов. Они ели с аппетитом, который казался бесконечным, их лица, еще недавно детские и пухлые, теперь были обмазаны густым, темным багрянцем.

— Папа, почему ты просто стоишь? — Максим наконец оторвался от шеи дяди Толи.

— Почему ты не присоединяешься? — Максим склонил голову, и капля крови, застрявшая на его ресницах, медленно скатилась по щеке, оставляя грязный рыжий след. — Мы ведь оставили тебя на десерт. Мы договорились, что ты будешь последним, потому что мы тебя очень любим.

Андрей не ответил. Его взгляд был прикован к Соне, которая с каким-то почти религиозным трепетом отделяла кусочек плоти от бедра Марины. Учительница была еще жива; её глаза, расширенные от невыносимого шока, смотрели в потолок, а губы беззвучно шевелились, словно она пыталась прочитать молитву или вспомнить строку из классика. Соня заметила этот взгляд и, хихикнув, приложила палец к губам, призывая её к тишине.

— Тише, Марина Сергеевна, — прошептала девочка. — Сейчас всё закончится. Мы просто изучаем, как устроена ваша любовь. Оказывается, она на вкус как железо и соль.

В этот момент один из подростков, тот самый костлявый парень, подошел к Андрею. В руках он держал тяжелый канцелярский нож с выдвижным лезвием. Он не нападал, не пытался ударить. Он просто встал рядом, соблюдая почтительную дистанцию, и внимательно посмотрел на дрожащие руки отца своих «коллег». В этом взгляде не было детского озорства — только холодный, расчетливый анализ. Парень оценивал тонус мышц Андрея, частоту его дыхания и степень его морального разложения.

— Твое сердце бьется слишком быстро, — заметил подросток, не отрывая взгляда от грудной клетки Андрея. — Ты ведь слышишь, как оно колотит? Как испуганный заяц в силках. Максим сказал, что в таком состоянии кровь насыщается кортизолом. Интересно, меняет ли это вкус мяса на более горький?

Андрей хотел что-то ответить, но горло словно засыпали битым стеклом. Он смотрел на своих детей, и в этот момент осознал самую страшную истину: они не просто убивали. Они проводили эксперимент. Школа, с её досками, формулами и учебниками, стала для них идеальной лабораторией, а люди — расходным материалом.

Максим тем временем окончательно закончил с дядей Толей. Он поднялся с колен, вытирая окровавленную линейку о штанину погибшего военного. Его движения были экономными и точными. Он подошел к отцу, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то, напоминающее прежнюю привязанность, но эта эмоция была лишена тепла — это была привязанность хищника к своей любимой игрушке.

— Знаешь, пап, мы долго спорили о том, стоит ли оставлять тебя в живых до завтра, — Максим улыбнулся, и эта улыбка была самой ужасающей вещью, которую Андрей видел в жизни. — Соня хотела попробовать твои пальцы прямо сейчас, но я настоял на том, чтобы ты посмотрел. Чтобы ты понял, как работает новый порядок. Мы больше не часть вашего мира, где нужно просить разрешения или ждать обеда. Теперь мы — те, кто определяет меню.

— А теперь, — Максим вдруг замер, прислушиваясь к чему-то за пределами кабинета, — время перерыва.

Он подал знак рукой, и дети, с таким же пугающим синхронизмом, с каким они входили в класс, начали отстраняться от своих жертв. Они не уходили в панике, не разбегались; они просто прекратили трапезу, оставляя за собой истерзанные тела и липкие следы на линолеуме. Соня с неохотой оторвалась от Марины, аккуратно вытерла нож о край своего розового платьица и, весело подпрыгнув, последовала за братом к выходу. Костлявый подросток в спортивном костюме задержался на секунду, в последний раз оценивающе взглянув на пульсирующую жилку на шее Андрея, словно ставя невидимую галочку в блокноте.

Когда за последним ребенком закрылась дверь — или то, что от нее осталось, — в кабинете воцарилась тишина, прерываемая лишь хриплыми, булькающими звуками тех немногих, кто еще был жив. Андрей медленно опустился на пол, его ноги больше не держали. Он оказался в эпицентре бойни: вокруг него лежали люди, которых он знал всю жизнь, превращенные в обглоданные остовы. Воздух стал тяжелым, приторным, пропитавшимся запахом сырого мяса и железа.

Он посмотрел на Толю. Военный лежал на боку, его глаза были открыты и смотрели в потолок, но в них больше не было ни мысли, ни борьбы. Лицо мужчины застыло в маске крайнего изумления. Максим не убил его быстро; он исследовал процесс угасания, как ученый исследует реакцию в пробирке. Андрей потянулся рукой к Толе, хотел коснуться его плеча, но одернул себя, увидев, что пальцы мальчика оставили на шее соседа глубокие, почти хирургические борозды.

— Ты ведь не думал, что мы тебя просто оставим здесь гнить? — голос Максима донесся из коридора, приглушенный, но отчетливый.

Андрей вздрогнул. Он не слышал, как они вернулись. Скрежет маленьких ног по кафелю приближался, и этот звук теперь вызывал у него приступ тошноты. Он попытался отползти от тела Толи, но ладонь скользнула по липкому полу, и он с грохотом повалился на бок, сбивая перевернутую стул-подставку. В этом неуклюжем движении было столько отчаяния, что когда дверь снова распахнулась, Андрей почувствовал себя не человеком, а раздавленным насекомым.