Страница 42 из 54
— Но как я мог полюбить её, — спрашивает он растерянно, — если начал этот брак с ненависти к самой идее? С обиды на отца, с тоски по Кристине? Как одно превращается в другое настолько незаметно, что я даже не заметил момент перехода?
— Любовь редко объявляет о своём приходе заранее, — отвечает мать с лёгкой, горькой улыбкой. — Она просто оказывается уже здесь однажды утром, когда ты пытаешься вспомнить, когда в последний раз думал о ком-то другом, и не можешь. Со мной было так же — только я поняла это на пятнадцать лет позже, чем следовало, и цена этого опоздания оказалась намного выше.
Он смотрит на свои руки, всё ещё дрожащие от недавних рыданий, и думает о том, что впервые кто-то назвал вслух то, что он сам боялся признать даже наедине с собой.
— Что мне делать? — спрашивает он наконец, и в вопросе — искренняя, беспомощная растерянность человека, который впервые в жизни не знает готового ответа.
— Для начала — прекрати вести себя, как твой отец, — отвечает мать прямо, без смягчения. — А потом реши, готов ли ты заплатить настоящую цену за право быть с ней. Не деньгами. Не положением. А готовностью выбрать её саму, без всяких условий, даже если это будет стоить тебе всего остального.
Никита долго молчит, обдумывая эти слова, — а потом поднимает голову, и во взгляде матери он читает то, что она явно ждала увидеть: решимость, впервые за долгое время не замутнённую паникой или виной, а ясную, твёрдую.
— Что значит «настоящая цена»? — спрашивает он, хотя где-то в глубине уже начинает подозревать ответ.
— То, что до сих пор держало тебя на месте, — говорит мать тихо. — Условие твоего отца. Наследство. Всё, чем он тебя всю жизнь держал на коротком поводке, называя это заботой о твоём будущем. Пока это условие существует, часть тебя всегда будет знать: ты женился не по своему выбору, а по чужому расчёту. И как бы сильно ты ни полюбил её теперь, эта тень будет присутствовать между вами, пока ты не уберёшь её сам.
— Отец не позволит, — говорит Никита, и в голосе слышится усталая обречённость человека, слишком много лет проживший под этой властью.
— Отец уже ничего не может тебе позволить или не позволить, если ты сам решишь иначе, — отвечает Марина Аркадьевна твёрдо. — Пора наконец начать вести себя как взрослый мужчина, а не как испуганный мальчик, боящийся разочаровать отца.
— Где именно она остановилась? — спрашивает он наконец. — В каком отеле?
Марина Аркадьевна улыбается — устало, но с явным облегчением, — и называет адрес, тот самый парижский отель с видом на Сену, который она так любит.
— И Никита, — добавляет она, когда он уже поднимается, готовый бежать за билетами, — что бы ты ни решил там сделать, сделай это ради неё, а не ради того, чтобы просто не остаться одному. Она заслуживает мужчину, который выбирает её саму, а не только боится потерять привычное.
Он кивает, хотя не до конца уверен, что понимает разницу между этими двумя вещами прямо сейчас, — но обещает себе разобраться в этой разнице к тому моменту, когда самолёт приземлится в Париже.
Поднимаясь к себе за паспортом, он уже знает, что после покупки билета должен будет сделать то, что откладывал слишком долго, из страха, из привычки, из всей той двадцатипятилетней покорности, которую пора наконец разорвать.