Страница 40 из 54
Эта фраза бьёт больнее всего остального — потому что звучит как прямая угроза, как первый явный намёк на то, что она действительно может уйти, если он не научится держать себя в руках. Но вместо того чтобы испугаться и остановиться, паника толкает его дальше, в противоположную сторону.
— Выбора у тебя не будет, если ты продолжишь встречаться с кем попало под видом деловых партнёров! — бросает он, и уже произнося эти слова, чувствует, как внутри всё сжимается от отвращения к самому себе.
Разговор срывается в крик — резкий, беспощадный с обеих сторон, — и где-то посреди этого крика Никита, будто со стороны наблюдая за самим собой, вдруг с ужасающей ясностью узнаёт этот тон, эту интонацию, это стремление контролировать, требовать отчёта, устанавливать границы там, где не имеешь на это никакого права.
Я превращаюсь в него, — думает он с леденящим ужасом, продолжая при этом кричать, не в силах остановиться, будто тело уже не подчиняется этому запоздалому пониманию. Я становлюсь точной копией отца — тем самым человеком, ломающим всё, к чему прикасается.
Когда Вера наконец разворачивается и уходит наверх, хлопнув дверью мастерской, Никита остаётся стоять в холле один, чувствуя, как стыд накрывает его волной куда более разрушительной, чем недавняя ярость.
Он садится на нижнюю ступеньку лестницы, обхватив голову руками, и пытается бороться со злостью, ревностью и тяжестью понимания того, что если не остановиться сейчас, осознанно, силой воли, он рискует превратить собственный брак ровно в то, чем был брак его родителей: холодную тиранию под маской заботы.
Марина Аркадьевна находит его там же, на ступеньках, спустя какое-то время — судя по всему, слышала часть разговора через открытую дверь кабинета.
— Ты кричал на Веру, — говорит она тихо, без осуждения, просто констатируя факт, от которого некуда деться.
— Я знаю, — Никита не поднимает головы. — Я всё это время слышал себя со стороны и не мог остановиться.
Она садится рядом на узкую ступеньку, неудобно, но не жалуясь.
— Ревность — это не любовь, Никита. Это страх потерять контроль, притворяющийся любовью. Твой отец всю жизнь путал одно с другим, и я слишком поздно поняла разницу.
— Как перестать? — спрашивает он, и в голосе звучит настоящее отчаяние. — Как перестать бояться, что она уйдёт, не превращая этот страх в очередной крик?
— Начни с того, что признаёшь: ты не имеешь права её удерживать, — отвечает мать. — Только отпустив эту иллюзию контроля, ты сможешь понять, останется она с тобой сама или нет. А это единственный вид любви, который вообще чего-то стоит.
Подобные сцены повторяются ещё не раз в последующие дни — то из-за задержки на встрече, то из-за случайного звонка, то вовсе на пустом месте, — и с каждым разом Никита чувствует себя всё более беспомощным зрителем собственного поведения, будто наблюдает за кем-то другим, управляющим его телом и голосом. Дом наполняется постоянным, тягучим напряжением, и где-то на дне этого напряжения зреет вопрос, на который у него пока нет ответа: способен ли он вообще перестать быть тем, кем его воспитали, — или отцовская тень будет преследовать его вечно, независимо от того, как сильно он хочет любить иначе.