Страница 36 из 54
— Это серьёзно? — Никита старается, чтобы голос звучал ровно, и не уверен, что получается.
— Единичный эпизод — не о чем беспокоиться, если сделать выводы, — врач убирает тонометр в сумку. — Но если подобное продолжится, я бы рекомендовал полное обследование.
Врач осматривает её ещё какое-то время, задаёт ей вопросы про сон, про еду, про стресс — и Никита слушает ответы (точнее, их отсутствие — Вера отвечает односложно, неохотно) с нарастающим, тяжёлым чувством вины. Как же он не заметил? Столько дней рядом — и не заметил, что она почти не спит, почти не ест, что вся эта тяжесть между ними медленно убивает не только их брак, но и её саму, физически.
— Переутомление и обезвоживание, — заключает врач напоследок, собирая инструменты. — Ничего угрожающего жизни, но телу нужен полноценный отдых. Настоятельно рекомендую покой хотя бы несколько дней.
Когда врач уходит и Вера засыпает, Никита садится на край кровати, глядя на неё спящую, и впервые чётко формулирует для себя то, что давно нужно было признать: слова, которые он выкрикнул у ворот, требуя объяснений, будто имеет на это право, — это было ровно то, чего он боялся всю жизнь. Отцовская интонация, которая вылезла наружу в момент паники, замаскированной под заботу.
Я не имею права требовать от неё отчёта, — думает он, глядя на её бледное, измученное лицо. Особенно после того, что сам с ней сделал.
Он остаётся сидеть так ещё долго — часа два, может больше, — не решаясь ни лечь рядом, ни уйти в другую комнату, будто сам факт его присутствия здесь, безмолвного, ничего не требующего, может хоть немного искупить те слова у ворот. Один раз ему кажется, что её дыхание сбивается, и он замирает, готовый снова звонить врачу, — но это, видимо, просто сон, потому что через минуту дыхание снова выравнивается.
Он вспоминает — совсем не к месту — тот вечер в мастерской, когда застал её среди скомканных эскизов и не решился войти. Тогда он тоже сказал себе, что его присутствие только навредит. Может быть, дело было не в ней вовсе, а в его собственном страхе оказаться недостаточно нужным, недостаточно хорошим, чтобы помочь.
Под утро, когда за окном начинает сереть небо, он наконец позволяет себе задремать в кресле у кровати — не раздеваясь.
Утром его будит звонок с работы — срыв поставки, с которым разбираться необходимо лично, иначе встанет вся работа. Он смотрит на спящую Веру, разрываясь между чувством долга перед компанией и абсурдным, почти детским желанием остаться и просто сидеть рядом, пока она не проснётся сама.
Он берёт листок бумаги с прикроватного столика и застывает, не зная, с чего начать. Первый вариант — слишком сухой, похожий на отчёт о состоянии больного. Второй — слишком длинный, полный извинений, которые она вряд ли захочет читать спросонья. Он комкает оба черновика, прежде чем находит нужную интонацию — короткую, заботливую, без лишних слов о чувстве вины, которое всё равно не уместится ни в какую записку.
Он оставляет её на прикроватном столике, рядом со стаканом воды и таблеткой, которую выписал врач, — стараясь уместить в несколько строк то немногое, что может сейчас сделать: позаботиться, объяснить, что рядом есть кому помочь, и уехать туда, куда действительно должен, а не туда, куда хотелось бы сбежать от собственного стыда.