Страница 48 из 70
Глава 25
Глава 25
Адреналин — самый паршивый анестетик в мире. Он дает тебе иллюзию всемогущества,пока ты летишь в бездну, но стоит коснуться твердой земли, как он испаряется,оставляя тебя наедине с пульсирующей болью и осознанием того, что ты толькочто натворил.
Мы рухнули в сугроб у подножия восточной стены. Снег здесь был не пушистым, азернистым и жестким, как битое стекло. Я первым выгребся из ледяной каши,лихорадочно оглядываясь. Клара кашляла, прижимая ладонь к груди, Мартадрожала, а Ганс.. Ганс всё еще сжимал в объятиях маркиза Филиппа, которыйвыглядел как тряпичная кукла, забытая на морозе.
Но мой взгляд искал только одного.
Семён лежал в паре метров от нас. Он не шевелился. Его холщовая ряса пропиталасьледяной водой и копотью, а лицо в свете полыхающего наверху монастыря казалосьвысеченным из серого гранита.
— Сёма! — я рванулся к нему, проваливаясь по колено в снег.
Я перевернул его на спину, и сердце моё, которое я считал закаленным сотнямиопераций, пропустило удар. Он был пугающе холодным. Не просто остывшим наветру, а глубоко, физиологически промороженным. Пять лет в каменном мешке,недоедание, а теперь — взрыв и полет через ледяной желоб. Организм моего сынабыл на пределе.
— Генри, что с ним? — Клара оказалась рядом, её дыхание вырывалось из легкихбелыми облачками. — Я.. я почти не чувствую его искры. Она гаснет, Прош!
Я сорвал перчатки и прижал пальцы к его шее. Пульс был. Редкий, нитевидный,словно сердце Семёна сомневалось — стоит ли делать следующий толчок. Сорокударов в минуту. Брадикардия на фоне гипотермии и истощения.
— Ганс! — рявкнул я, не оборачиваясь. — Быстро, плащи! Все, что есть. Нам нужнотепло, или мы потеряем его через десять минут.
— Барон, — Ганс подошел, тяжело дыша. — Наверху забили в набат. Они не будутждать утра. Если они спустятся по южной тропе, они зажмут нас в этомраспадке.
Я поднял голову. На краю обрыва, высоко над нами, мелькали огни. Малахия несобирался отпускать свой «артефакт». Монастырь горел, но Орден Чистоты жилпо уставу: еретики должны быть уничтожены, святые — возвращены в стойло.
— Мы не сможем бежать, — тихо сказала Клара. Она смотрела не на горы, а впустоту, туда, где её дар улавливал приближение Брата Доминика. — Онведет за собой «псов». Я чувствую их холодную ярость. Они знают, что мыздесь.
Я посмотрел на Семёна. Потом на Клару. Мой мозг хирурга за доли секунды выстроилплан, от которого у любого нормального человека волосы встали бы дыбом. Но мыдавно перестали быть нормальными.
— Клара, послушай меня, — я схватил её за плечи, заставляя посмотреть мне вглаза. — Нам не нужно бежать от них. Нам нужно сделать так, чтобы им не закем было гнаться.
— О чем ты?
— Семён — «Пророк». Малахия хочет сделать его святым мучеником. А святыемученики, как известно, не бегают по лесам. Они умирают. Красиво иокончательно.
Клара побледнела ещё сильнее. — Ты хочешь..
— Я хочу ввести его в состояние анабиоза. У меня в саквояже есть аконит ивытяжка из морозника. Я готовил этот состав для операций на открытомсердце, чтобы замедлить метаболизм. Если я введу ему дозу сейчас, егосердце почти остановится. Дыхание станет неразличимым. Для любого лекаряэтого мира — даже для инквизитора — он будет мертв.
— Генри, это безумие! — прошептала она. — У него и так пульс сорок! Ты можешьубить его по-настоящему!
— Могу, — я не стал лгать. — Но если мы этого не сделаем, его заберут обратно иоблицуют льдом на площади. Выбирай, Клара. Смерть от моей руки с шансом навоскрешение или смерть от рук фанатиков.
Она замолчала. Я видел, как в её глазах борется мать и профессионал. Черезсекунду Клара выпрямилась. Её взгляд стал сухим и жестким.
— Делай. Я буду держать его душу. Я не дам ей уйти за грань.
Я лихорадочно открыл саквояж. Руки на морозе слушались плохо, но мышечная памятьработала безупречно. Я достал флакон из темного стекла и свой лучший шприц —медный, с тонко заточенной иглой. Набрал прозрачную, маслянистую жидкость.
— Сёма, прости, — прошептал я, вводя иглу в вену на его предплечье.
Жидкость ушла в кровь. Я замер, не отнимая пальцев от его пульса. Раз. Два. ..Три. .. Пауза затягивалась. Десять секунд. Пятнадцать.
— Генри.. — в голосе Клары послышался ужас.
— Тише. Жди.
На двадцатой секунде сердце Семёна толкнулось — слабо, едва заметно. А потомзатихло. Его тело обмякло, лицо приобрело восковую бледность. Зрачкирасширились, переставая реагировать на свет костров сверху.
— Он мертв, — выдохнул Ганс, крестясь.
— Для них — да, — я быстро убрал инструменты. — Ганс, положи его на чистый снег.Марта, начинай выть. Громко. Как по покойнику.
Служанка не заставила себя ждать. Её пронзительный, полный искреннего ужаса крикразорвал тишину ущелья.
Через пять минут из-за выступа скалы вылетел отряд в серых плащах. Впереди начерном коне скакал Брат Доминик. Его лицо, освещенное факелами, казалосьмаской инквизитора из моих худших кошмаров.
— Стой! Именем Ока! — закричал он, осаживая коня в нескольких метрах от нас.
Рыцари Ордена окружили нашу маленькую группу, выставляя вперед копья. Доминикспрыгнул на землю. Его взгляд сразу упал на Семёна, лежащего на снегу.
— Где Пророк? — прошипел он, подходя ближе.
Я встал на его пути. Мой камзол был расстегнут, я пах спиртом и смертью. —Пророка больше нет, Брат Доминик. Ваш «святой» не выдержал вашегогостеприимства.
Инквизитор оттолкнул меня плечом и опустился на колени перед Семёном. Онприложил зеркальную пластину к его губам. Пластина осталась чистой. Онсхватил его за руку, ища пульс.
В этот момент Клара сделала шаг вперед. Её аура, которую я видел боковымзрением, внезапно свернулась, создавая вокруг тела сына зону абсолютногохолода и пустоты. Она транслировала смерть. Такую убедительную, такуюокончательную, что даже я на секунду засомневался.
— Ты убил его, мясник! — Доминик поднял голову, и в его глазах вспыхнулфанатичный гнев. — Ты осквернил сосуд божий своим присутствием!
— Он умер от разрыва сердца, когда стена рухнула, — я ответил холодным,профессиональным тоном. — Анатомия не подчиняется вашим орденам. Еготело было истощено. Хотите вскрыть его здесь, чтобы убедиться? Я могуодолжить вам ланцет.