Об утраченном времени

На Арбате

На время капитального ремонта дома я с мамой переехал к родственникам на Арбат. Отец же оказался в больнице. Помогая ремонтникам разбирать внутренние конструкции дома, как к тому обязывал жильцов ЖЭК, он заработал инфаркт… Теперь приходилось вставать на час раньше и идти на Смоленскую площадь. Остановка трамвая была напротив гастронома. Но началась весна, и, когда я выходил из дома, было уже достаточно светло. Родственники жили в Среднем Николо-Песковском переулке в двухэтажном доме, который, по преданию, пережил пожар Москвы 1812 года. Парадный вход со звонком был из переулка, на второй этаж, где они жили, вела широкая деревянная лестница. Но парадная дверь открывалась редко. Обычно все, в том числе и гости, пользовались черным ходом со двора. В большой квартире, занимавшей весь этаж, жили мамин брат, дядя Миша, старый холостяк, и мамина тетка, тетя Варя, с мужем Борисом Яковлевичем. Квартира принадлежала маминой семье еще с начала века, но после революции началось уплотнение. Появились соседи. Теперь это были одинокая портниха с дочерью-школьницей и пожилая бездетная пара, служащие какого-то министерства. Впрочем, в коммуналке отношения между соседями установились вполне семейные. В квартире была ванная комната, но горячая вода не подавалась, и воду грели на кухне в кастрюле или ведре. В этом доме я раньше уже недолго жил, когда вернулся с мамой из эвакуации. Тогда-то я и видел единственный раз свою бабушку, мамину мать. Она доживала последние дни: у нее была последняя стадия рака. Однажды после детсада, который располагался поблизости, в Конюшенном переулке, меня посадили ужинать в комнате, где она лежала. Видимо, в тот момент больше некому было за мной присмотреть. Я был разговорчив и попытался завести с бабушкой беседу. Но она строго взглянула на меня, чуть приподняла голову над подушкой и произнесла, отчеканивая каждое слово: «Ешь пирог с грибами, держи язык за зубами». Когда-то она преподавала в гимназии французский, и строгий тон в общении с детьми, видимо, вошел у нее в привычку…

Через несколько дней она умерла, но мне об этом не сказали. Поэтому ни ее похорон, ни каких-либо приготовлений к ним я не запомнил.

С тех пор в роли бабушки оказалась ее сестра, которую мама звала за глаза тетка Варя. Варвара Дмитриевна и Борис Яковлевич (его фамилия была Гринберг) были когда-то, как я понял позднее, меньшевиками. Мама рассказывала, как в ее детстве жандармы приходили их арестовывать. Но за несколько лет до революции Гринберги, видимо, неплохо разбираясь в ситуации, отошли от политики. Тем, скорее всего, и спасли себя от арестов в советское время. Два их сына погибли на фронте. Старший, Юрий, 5 мая 1945 года, за несколько дней до победы.

После окончания войны объявилась фронтовая подруга Юрия, и старики поселили ее у себя, разделив свою комнату фанерной перегородкой. При этом они не прерывали своих отношений с законной женой сына и его дочерью, жившими неподалеку, у Собачьей площадки. За погибших сыновей старики получали какие-то жалкие копейки. Борису Яковлевичу, несмотря на возраст, приходилось работать в типографии. У него всегда были в изобилии репродукции картин известных художников.

Впрочем, в живописи они разбирались не очень. Тетка Варя как-то при нем ругала футуристиков с их красивыми красочками, на самом деле имея в виду импрессионистов. Видимо, не очень-то русская прогрессивная интеллигенция интересовалась искусством. Все больше пеклась о благе народном! А потом, когда свершилась Великая Октябрьская, было уже не до гуманитарного развития.

А вот читала Варвара Дмитриевна постоянно: газеты, естественно-научные статьи в журналах, взятых в библиотеке, книги, нередко на французском или немецком, извлеченные из собственного книжного шкафа, а шкафами этими, старинными, с застекленными двустворчатыми дверцами, была заставлена вся комната. Такой я и запомнил Варвару Дмитриевну: сгорбленная старушка в заношенной тюбетейке (наверное, подарил когда-то младший сын, вернувшись из очередной командировки в Среднюю Азию), с дымящейся папиросой и книгой в руках, сидящая на стуле с плетеной спинкой за небольшим квадратным столом. Над столом — семейные фотографии, больше всего — погибших сыновей. Младший, Володя, на одном из фото снят с питоном на плечах — он был зоологом, работал в зоопарке.

Я бывал в этом доме часто — и до ремонта на Ивановской, и после него. Когда приходили всей семьей, у отца обязательно завязывался со стариками, которых он считал политически отсталыми, какой-нибудь спор. Он, мыслящий диалектически, клал их, по его выражению, на обе лопатки, оперируя тезисами из истории ВКП(б). Была такая книга, якобы написанная самим Сталиным, которая служила для «политически развитых» представителей советской интеллигенции и пособием по истории социалистического отечества, и учебником марксизма. Этакий катехизис большевизма… Варвара Дмитриевна и Борис Яковлевич, не признав себя побежденными, прекращали спор с отцом и переводили разговор на другую тему.

А уже после смерти Сталина у них появился осведомленный информатор из отставленных в свое время (а быть может, и арестованных, этого я не знал) политических работников, который был вхож в достаточно высокие сферы. От него старики иногда узнавали довольно неожиданные новости. Однажды тетка Варя под большим секретом, но с явным удовольствием, сообщила (не мне, конечно, но в моем присутствии), что в ЦК была драчка между ленинцами и сталинцами. Я смотрел на нее непонимающими глазами, мне это казалось бредом. В голове не укладывалось противопоставление одних другим: разве это не одно и то же, удивлялся я про себя. Но молчал, не смея вмешиваться в разговор взрослых…

Итак, Варвару Дмитриевну и Бориса Яковлевича с некоторых пор стали интересовать вопросы текущей политики.