Страница 40 из 57
— Неудовольствие Ксеррата я уже заслужил самим фактом разговора с вами сегодня утром у камня весов. Данияр наверняка уже пронюхал всё и доложит о моём молчаливом согласии с вашим протоколом, как бы я ни повёл себя дальше.
— Вероятно, да, — согласился Ерден, не видя смысла утешать купца ложной надеждой.
— Тогда я не вижу большой разницы между этими вариантами, — сказал Факир после паузы. — Первый оставляет их систему провоза грузов нетронутой ради моего мелкого удобства, а другой — затруднит её хотя бы немного, ценой того же самого удобства, которое я всё равно теряю. Поэтому я выберу второй путь, комендант, и предоставлю палате полные показания.
Ерден кивнул, испытывая нечто похожее на уважение к этому решению — не потому что оно было каким-то героическим, а потому что было принято Факиром трезво, без каких-либо иллюзий, как некий расчёт человека, потерявшего уже довольно много и решившего, что раз уж он теряет, то пусть потеря будет не совсем уж бессмысленной.
— Тогда я запишу ваши подробные показания сегодня же, пока детали свежи в памяти, — сказал он. — Айрил оформит протокол. Всё, что вы скажете, пойдёт отдельным приложением к моему отчёту палате, не смешиваясь с техническим делом о датах.
— Ещё один вопрос, комендант, — сказал Факир, прежде чем подняться. — Что будет с моим караваном физически, пока идёт разбирательство? Тридцать четыре телеги, охрана, погонщики — я не могу держать их здесь месяцами за свой счёт, ожидая решения палаты.
Ерден задумался — это был практический вопрос, о котором он думал меньше, чем о юридической стороне дела.
— Весь груз каравана останется под конфискацией заставы вне зависимости от исхода разбирательства с палатой — это не подлежит сомнению по существу, только по процедуре, — сказал он. — Сразу после завершения процедуры конфискации и передачи груза на склады заставы, вам нет смысла держать здесь людей и телеги. Вы вольны будете вернуться обратно либо уже добраться до конченой точки вашего изначального путешествия.
— А охрана Ксеррата? Данияр и остальные четверо?
— Это уже не в моей власти решать за них, — сказал Ерден. — Если они пожелают остаться здесь на заставе до разрешения дела с палатой — я не вправе им хоть как-то препятствовать, пока они не нарушают порядка заставы, но и содержать, а уж тем более кормить также не намерен. Если пожелают уйти — я также не вправе их задерживать без отдельного на то основания.
Факир кивнул и поднялся, чтобы выйти, но на мгновение задержался у двери прямо перед выходом.
— Знаете, комендант, — сказал он, и голос его звучал без той уверенности, с которой он держался все предыдущие дни, — три дня назад я думал, что худшее, что могло бы со мной произойти в моём ремесле — это потеря контракта и репутации. Теперь же я понимаю, что худшее уже случилось намного раньше — ещё в тот вечер три недели назад, когда я решил не задавать Нуршату лишних вопросов, пытаясь удержать в руках условия выгодного контракта. А всё, что происходит сейчас, это всего-навсего та самая цена, которую мне приходится платить, закрывая долг, это не что-то новое.
С этими словами он вышел, не дожидаясь ответа от Ердена, дверь за ним закрылась мягко, без какого-либо стука, будто и оно смирилось с тем, чему предстояло случиться. Ерден ещё какое-то время продолжал сидеть за столом, обдумывая только что состоявшийся разговор, и ту перемену, что произошла в мыслях Факира за прошедшие карантинные дни: от его уверенности в собственной безупречности как торговца, каким он старался держаться у камня весов в первый день, до человека, который готов заплатить большую для него цену за то, чтобы хотя бы немного исправить ту неочевидную ему тогда ошибку, совершённую задолго до прибытия каравана на заставу.
Он также вспомнил, каким Факир выглядел тогда — спина прямая, голос властный, заведомо подготовленные ответы — и каким он вышел только что из кабинета: ссутулившимся, задумчивым, признавшим как тяжесть случившегося, так и свои годы, вместо того чтобы продолжать удерживать всё под маской безупречности. Странная штука, подумалось при этом Ердену, признание явно никак не облегчает вину, но меняет то, как человек её воспринимает и принимает.