Страница 16 из 18
— Ты сам знаешь, что я верно говорю, — женщина упёрлась лбом в широкую спину мужа. — И будь моя воля, будь хоть какой-то другой путь, я бы и сама никогда таких слов на волю не выпустила. Ты ведь знаешь! Знаешь? — она попыталась заглянуть охотнику в глаза.
Он знал.
Сколько раз долгими зимними вечерами Балбес сворачивался у подола Ясны, согревая ей ноги? Сколько раз Храбр шутливо грозил, когда жена втихаря подсовывала лису лакомые кусочки из своей тарелки? Нет, не извести его она хочет, а действительно не видит иного выбора… Дети важнее.
И для него самого они должны быть важнее. Так отчего же никак не принять единственное оставшееся решение? Почему всё нутро от такой мысли будто перекручивает, как простыню в день стирки?
Неправильно, бесчестно, не по совести!
На душе у Храбра сделалось так темно и гулко, что хоть волком вой. Он накинул шубу и выскочил вон, в метель, просто чтобы не оставаться в доме, пропахшем отчаянием и предательством.
Ветер швырял в лицо Храбра колючий снег, сек щёки, норовя выудить из-под добротной шубы последнее тепло. Мужчина вернулся в сени, схватил лук и колчан со стрелами, снова выбрался наружу и пошёл, упрямо насупившись, почти на ощупь, в сторону леса.
Подстрелить хоть белку, хоть синицу! Любую живность, которую можно отправить в похлёбку, получив хоть какой-то сытный навар! Отсрочить ещё на день, на два, возвращение к чудовищным словам жены…
А может быть, уже завтра выглянет солнце?
Храбр прошёл шагов едва ли пятьдесят, когда метель сгустилась настолько, что кроме неё в окружающем мире не осталось абсолютно ничего. Белый беспросветный мрак стегал охотника со всех сторон, налетал разъярённым коршуном, хватал за одежду. Мужчина остановился, понимая, что если сделает ещё хоть шаг — точно не найдёт обратной дороги. Замёрзнет здесь, в двух шагах от собственного дома, и толку от его смерти не будет никакого.
Повернуть обратно, внести в дом собственное поражение тоже не было никаких сил. Поэтому Храбр просто бессмысленно стоял, сжимая кулаки и пытаясь выплеснуть отчаяние, раздирающее грудь, в окружающую его белёсую круговерть.
Он, охотник, добытчик, не смог прокормить семью. Сам когда-то почти такой же зимой выжил, вытянул, возгордился. Решил, будто всё ему по плечу. И вот так зло, жестоко, боги теперь решили указать ему на ничтожность подобной самоуверенности!
Храбр вспомнил, как впервые увидел Балбеса — тощего, дрожащего, но сердито тявкающего на вышедших из леса охотников. Как бежал от отца, запихнув крохотное куцехвостое создание за пазуху. Как они вдвоём с лисёнком коротали зиму в старой избушке. И невольное купание в замерзшем ручье, и пожёванные с углов шкуры. И много чего ещё, такого малозначительного, но столь важного…
Жгучий ветер загонял норовящие выступить на глазах слёзы обратно в глаза. Отчасти охотник был ему за это даже благодарен. Не дело ему, взрослому мужику, нюни распускать, что бы там ни было.
В памяти неожиданно всплыло лицо отца. Вечно хмурое, с жёсткими, глубокими складками у губ. «Неужто это — урок мне? — подумал Храбр. — Отец, собиравшийся убить лисёнка, показался мне суровым и безжалостным, и я сбежал. А теперь, выходит, сам я должен поступить в разы хуже? Предать друга, прожившего со мной бок о бок долгие годы? Просто потому, что иначе нельзя?»
Боги никак не прокомментировали его страшную догадку, лишь продолжала выть вокруг метель в постепенно сгущающихся предвесенних сумерках.