Страница 26 из 124
— Ясность, — горько усмехнулся Орлов, и в этой усмешке была вся усталость мира. — Какая уж тут ясность. Сплошной туман, замешанный на дерьме и деньгах. Ладно. Формально у вас есть время до завтра, до девяти утра. Потом — либо вы мне приносите на стол нечто, с чем я могу идти на самый верх и, тыча пальцем, говорить: «Смотрите, тут такое, что уже физически не замнешь, давайте лучше мы это тихо, в рамках одного дела и по закону, доведем до суда, чтобы не было громкого скандала». Либо я подписываю ту бумагу о передаче. И вы едете отдыхать. Все. Больше у меня для вас нет ничего. Идите.
Служебный микроавтобус, серебристый «Форд Транзит» с тонированными стеклами, медленно полз по Садовому кольцу, вливаясь в утренний поток машин, еще не достигший часа пик. Крячко, получив от Гурова короткий, почти незаметный кивок и взгляд, полный невысказанных инструкций, остался в управлении — «пробивать» связи Галкина через свои, особые, никому не ведомые каналы, работать в обход официальных баз. Гуров ехал один, если не считать вечно молчаливого, непроницаемого водителя Семенова. Затонированные стекла надежно отсекали суету пробуждающейся Москвы — мимо проплывали витрины, рекламные щиты, спешащие пешеходы. Салон превратился в звуконепроницаемую капсулу, кокон для тяжелых, безрадостных размышлений.
Виктор Галкин. Заместитель министра. Куратор. Архитектор системы, думал Гуров, безучастно глядя на мелькающие за стеклом силуэты. Он не тот преступник, который прячется в подворотне с ножом или взламывает сейфы по ночам. Он преступник нового типа, продукт системы, ее изнанка. Он не нарушает законы в темноте, тайком. Он их использует при свете дня, как столяр использует рубанок. Его подпись на документе — не след преступления, а служебная резолюция, демонстрация эффективности. Его схема хищения — не криминальная афера, а утвержденная смета, оптимизация расходов. Весь ужас, вся сила его позиции в том, что для внешнего наблюдателя, для любого проверяющего из той же самой системы, каждое его отдельное действие легитимно, логично, обосновано. Бетон оказался плохим? Халатность недобросовестного подрядчика, к которому будут применены санкции. Инженер погиб? Трагический несчастный случай на производстве, усилим контроль за техникой безопасности. Любая отдельная часть его схемы выглядит как досадное, но объяснимое недоразумение, частный случай. И только собранные вместе, выстроенные в единую цепь, они складываются в однозначную картину умышленного, корыстного преступления. Алгоритм системы, ее внутренняя логика выдает на выходе «ноль ошибок», «все в рамках регламента». А интуиция следователя, основанная не на отчетах, а на фактах, на человеческих судьбах, кричит о системном, фатальном сбое. И вот ты сидишь вот в такой машине, с Уголовным кодексом в голове и папкой улик на коленях, и понимаешь, что твой главный противник — не человек, а эта самая алгоритмическая безупречность, за которой он прячется.
— Лев Иванович, куда непосредственно ехать? — спросил Семенов своим ровным, бесцветным голосом, остановившись на красном сигнале светофора у Крымского Вала.
Гуров вздрогнул, вернувшись из глубин размышлений в салон автомобиля.
— Домой, Семеныч, — ответил он после паузы. — Но сначала объедем немного. По Садовому, потом, может, по набережной. Мне нужно.. подумать, собраться.
— Понял, — кивнул водитель, и микроавтобус плавно тронулся с места.
Гуров закрыл глаза, откинув голову на подголовник. За сутки. Двадцать четыре часа. Из которых час уже прошел. За это время нужно было не просто найти что-то. Нужно было найти такое, что перевесило бы административный ресурс Галкина. Такой аргумент, перед которым отступила бы сама «вертикаль». Это была задача уровня невыполнимой миссии. Но отступать некуда. Отступить — означало предать Корнеева, предать свою работу, предать те самые идеалы, над которыми он втайне посмеивался, но которые составляли стержень его личности. Он мысленно вернулся к папке с документами. Беляев. Ключ. Слабое, нервное, испуганное звено. Его нужно не просто допросить. Его нужно сломать. Легально, процессуально безупречно, но сломать. И заставить говорить. Говорить о Галкине. И сделать это до того, как Галкин через свои каналы узнает о готовящемся допросе и либо даст Беляеву железобетонное алиби, либо просто устранит его как ненужного свидетеля. Времени не было. Совсем не было.
Он вернулся в кабинет ближе к одиннадцати. Крячко уже был на месте, уткнувшись в экран ноутбука, на котором мигали зеленые строки какого-то кода и было открыто с десяток вкладок браузера — базы данных, реестры, соцсети. Рядом с клавиатурой лежала недоеденная шоколадка.
— Ну? — спросил Гуров, снимая пальто и вешая его на вешалку.
— Работаю, — не отрываясь, буркнул Крячко. Его пальцы быстро стучали по клавишам. — Галкин — персона публичная, медийная. Депутатские слушания, рабочие поездки в регионы, встречи с инвесторами, круглые столы. Его график расписан по минутам на месяцы вперед, все есть в открытом доступе. Но есть окна. Небольшие, но есть. И есть его тень — Рыков, который числится помощником, но сопровождает его везде, как телохранитель. Вот только не всегда. Я уже нашел два таких «окна» за последний месяц, когда Рыков формально значился в списке сопровождающих Галкина на каком-нибудь мероприятии, но ни на одной официальной фотографии с этого мероприятия его нет. Ни на одном видео. Призрак. И один раз — самый интересный — как раз в день, предшествующий убийству Корнеева. Рыков записан в списке сопровождающих на вечернем приеме в одной из подмосковных резиденций, посвященном итогам какого-то инвестиционного форума. Но один из моих старых знакомых, который как раз обеспечивал там безопасность, говорит, что Рыкова в тот вечер не видел. Вообще. Ни на входе, ни в зале, ни при отъезде. Он мог уехать раньше. Или не приезжать вовсе, а быть записанным для отчетности.
— Это косвенное подтверждение, но уже что-то, — кивнул Гуров, садясь напротив. — Продолжай копать в эту сторону. Но теперь слушай меня очень внимательно.
Он придвинул стул ближе, пристально глядя на напарника. Крячко оторвался от экрана, встретив его взгляд.