Страница 38 из 47
Город... Зима... Соль на дорогах... И странные предостережения ПалСтепаныча насчет крепких сапог.
— Тут-то я и смекнула, — продолжала Агриппина Тимофеевна. — Тот свиной потрох, чтоб ему на том свете колдобилось, догадался пустить волчью шкуру на сапоги. И продал — сам побоялся носить. А наш-то дурень прямо у него на Авдотьевском рынке и купил...
— У кого? И при чем тут рынок? — запуталась Ксения.
— Так у охотника этого, у кого ж еще! Там, на Авдотьевском, много кто ошивается, иные бывают и непростые. Я и сама туда иногда захаживала. Даже видела его иногда, дрянью всякой торгующего. Он-то деревенских много кого знал. И с инспектором нашим дружбу водил. Тот его, видать, покрывал, ежели краденое или что... А этот ему рассказывал... интересное, — презрительно выплюнула старуха. — Ну, инспектор много чего и про Сережу наговорил, сам не понимая. А тот-то понял, чай, разбирается, а может и раньше что-то такое прознал. И когда дружка его на болоте загрызенным нашли — окончательно догадался. Поохотиться, вишь, решил... Меня только не учел, прошляпил. Ничего, зато потом как увидел — глаза выпучил, захрипел и душонка вон!
Городской ведьме стало холодно даже под толстой курткой. Она прижала к себе Черную Кошку, сосредотачиваясь на ощущении живого тепла. Кошка, не особо любившая такое обращение, на этот раз даже не дернула хвостом. Как будто ей тоже было не по себе.
— Только все это к делу не относится, — помолчав, вновь заговорила Агриппина Тимофеевна. Голос звучал жестко и уверенно. — Это все давнее, в землю ушедшее, водой унесенное, в воздухе развеянное. А Сереженька наш — живой, здесь, сейчас.
— «Наш»! — тихонько фыркнула Кошка. — Его послушать — так он скорее наш, чем ваш!
— До полнолуния времени мало осталось! А полнолуние это не простое. Только один раз в году луна так сильна, чтобы пробудить даже спящий дух. Майская луна, Зовущая. Нам с тобой надо торопиться. Без тебя не справиться уже, сама слыхала — шишку еловую из моих рук не возьмет, ишь ты…
— Он не хочет!
— Он не понимает. Боится того, давнего, его самого не касающегося. Не осознает, как будет жить, как чувствовать. А еще — род прерывать нельзя! Мало их, очень мало. Ты сама подумай, — тихо, доверительно зашептала старая ведьма, чуть подавшись вперед, — если он тебе по нраву…
— То вы мне же предлагаете его обмануть?! — возмутилась Ксения, которая совершенно не желала обсуждать, был ей Серый «по нраву» или нет. Тем более — с его бабушкой.
— А то ты никого не обманываешь? — усмехнулась Агриппина Тимофеевна. — Всем возраст настоящий говоришь, ничего нигде в бумажках не подчищаешь? Умелицу не нашла, которая бы за этими вашими компьютерами следила, чтоб не сбоило?
Ксения виновато отвернулась.
«Умелица», конечно, была, права бабка. Раньше, лет этак тридцать тому назад, еще справлялись своими силами (хотя и тогда уже случались осечки!), теперь же городские ведьмы редко сами вникали в такие тонкости. Гораздо проще было найти ту, которая занималась именно документооборотом, в том числе электронным. Да ее и искать-то особо не приходилось: в крупных городах все знали, к кому обратиться.
Но это-то ладно. А Нелли? Нелли, искренне убежденная, что знает подругу и коллегу Ксюшу три года! Вот уже лет пятнадцать она в этом была уверена.
Как и многие другие.
— Это мое дело. А вы мне предлагаете решать не за себя.
— Как же, твое! А когда ты чужие головы дуришь — это ты, значит, за них не решаешь, что им знать, а что не знать? Ну-ну! Еще как решаешь. Решаешь, что вот так им самим будет спокойнее. Разве нет?
Ксения замешкалась с ответом. Хитрая бабка изворачивала все как-то так, что возразить ей было нечего.
— Да не бери в голову. Люди мало значат для тех, кто живет вечно.
— Никто не живет вечно, даже ведьмы! — вскинулась Ксения.
— Да, но даже двести лет — достаточный срок, чтобы понимать, что ты не человек, — тихо и очень искренне вздохнула Агриппина Тимофеевна. — И рядом хочется видеть такого же, как ты. Но и это не главное. Знаешь, что действительно значит много? По-настоящему? Дом. Тот Дом, который выбрала ты — душой.
Ксения, дернувшаяся было что-то сказать, замерла. Слова старухи впились в ее сердце, как стрела охотника — в летящую утку.
— Дом на краю земли, — напевно говорила лесная ведьма, словно плела кружево, и в это кружево проваливалась и беседка под яблоней, и майская ночь, и весь мир вокруг. — Дом на краю земли, в глубине лесов. От его крыши отражается северное сияние. Когда печь топится жарче, из его трубы не искры летят в ночное небо — звезды! Они рассыпаются по небосводу, и нет таких сокровищ на земле, что были бы прекраснее этого неба. Когда этот Дом танцует, в мире случается буря, и вольный ветер носится над далеким морем… А когда падает с неба искра-звезда, то из нее прорастает дивный цветок. Его аромат сладок и нежен, а сам он горит в темные вечера, и бережет тебя его свет, и никогда не даст тебе заплутать…
Ксения слушала, слушала — и в груди у нее разливалось тепло. О, этот Дом, такой желанный для ведьмы — и такой недостижимый!
— Я поделюсь с тобой песней Ухода, — продолжала Агриппина Тимофеевна все так же напевно, — Сделаю тебя лесной ведьмой. Тебе не придется больше разрываться между мечтой и правилами. Ты будешь счастлива. Не потом, не через десятки лет — прямо сейчас! Только исполни то, о чем я тебя прошу!
Агриппина Тимофеевна умолкла, и в ночи послышались переливы соловьиных напевов, словно вторивших ее просьбе.
Кошка встала на коленях у городской ведьмы и смахнула хвостом мокрую дорожку с ее щеки. Ксения вздрогнула и прерывисто вдохнула прохладный воздух. Пахло сиренью.
— Сделай так, чтобы Сережа выпил зелье в ночь полной луны. Сделаешь? Ведьминым кругом клянусь, я сдержу свое слово!
Озябшие пальцы Ксении так сильно перебирали шерсть на кошачьей холке, что посыпались искры.
Городская — надолго ли? — ведьма вслушалась в ночной мрак. Помолчала и чуть слышно ответила:
— Сделаю.