Красный. Пепел

Они начали разбирать завал. Брёвна были тяжёлыми, обгорелыми, покрытыми чёрной коркой сажи. Олег работал молча, остервенело. Жданко работал рядом. Через полчаса они расчистили вход в подвал. Из чёрного провала пахнуло холодом и сыростью.

— Есть кто живой? — крикнул Олег в темноту.

Тишина. Долгая, мучительная тишина. Олег уже решил, что никого нет, когда из темноты донёсся шорох. И слабый, дрожащий голос:

— Княже… ты?

Олег замер.

Еремей. Жив. Господи, он жив.

Из темноты, цепляясь за стены, выбрался человек. Худой, грязный, в прожжённой одежде. Борода его, всегда аккуратная, была спутана и покрыта сажей. На левой скуле темнел свежий ожог. Он дрожал крупной, непрерывной дрожью, и зубы его выбивали частую дробь. Но глаза — выцветшие, цепкие — смотрели ясно. Он был жив.

— Еремей! — Олег бросился к нему, обнял, прижал к себе. Старик был лёгким, почти невесомым, и холодным, как лёд. — Как ты выжил? Три дня в декабре! Тут же холод такой, что вода замерзает!

— Мешки… — прошептал старый тиун, стуча зубами. — У меня тут мешков полно было — пустых, холщовых. Я в них закутался, как в кокон. В пять слоёв. Лежал, не шевелился. Всё равно продрог до костей — думал, не от пожара помру, так от холода. Теперь до весны согреваться буду. Если доживу.

— Доживёшь. — Олег накинул на него свой плащ и начал растирать ему плечи. — Ты у нас теперь главный по запасам. Без тебя никак.

— А запасы… — вдруг встрепенулся Еремей, и в его голосе прорезалась прежняя деловитость. — Там, в подвале, зерно. И мясо вяленое. И соль. Я всё сохранил, княже. Всё, что можно было унести, я спрятал. Оно не сгорело. Я проверял — все мешки целы. Я на них сидел. Три дня сидел.

Олег посмотрел на него — на этого старого человека, который три дня просидел в тёмном подвале, в холоде и сырости, на мешках с зерном, но не забыл о запасах. И улыбнулся. Впервые за эти дни.

— Ты не просто молодец, Еремей. Ты — герой. Жданко! Лука! Сюда! Будем выносить.

Они вытащили из подвала всё, что там было. Десять мешков зерна. Три мешка вяленого мяса. Два бочонка соли. Сушёные грибы и яблоки. Несколько кувшинов с маслом. Даже огниво и трут, бережно завёрнутые в промасленную кожу.

— С этим можно добро зимовать, — сказал Лют, подходя. Он уже вернулся с пристани — там никого не нашёл, только обгорелые лодки у мостков. — Ты спас нас, старик, низкий поклон тебе. Сейчас волокуши сообразим для такого богатства, а тебя сверху посадим, да на самый большой мешок, чтоб ты зрил, что никуда от тебя не денется.

Еремей, сидевший на обломке бревна, только отмахнулся с легким кивком, принял грубую похвалу.

— Полноте. Я не спасал. Я просто сохранил. Это моя работа.

— Твоя работа спасла нам жизнь, — сказал Олег. — Теперь отдохни. Мы скоро уходим. Жданко, дай ему воды.

Он оставил старика и пошёл к детинцу. Ему нужно было сделать ещё одно дело. Самое трудное.

Там, на каменном основании терема, Корней уже ждал его. Он стоял, опираясь на копьё, и лицо его было мрачным.

— Я нашёл Юрия, — сказал он. — Вернее, то, что от него осталось. Он в трапезной. Я не стал его трогать — ждал тебя.

Олег закрыл глаза. Он знал, что брат мёртв. Знал, что Юрий умер на его руках в ту самую ночь. Но услышать это снова было почти невыносимо.

— Похороним, — сказал он. — Здесь. Сейчас. На холме.

Они похоронили Юрия на холме, где раньше стоял терем. Место выбрали у старой липы, которая чудом уцелела в пожаре. Олег помнил: под этой липой Юрий любил сидеть летом, разбирая грамоты.

Могилу рыли прямо в мёрзлой земле. Долго. Корней копал молча. Жданко помогал, отбрасывая мерзлую землю в сторону. Лют стоял в стороне, вглядываясь в горизонт.

Олег бросил первую горсть земли. Комья ударились о тело брата, и звук этот — глухой, тяжёлый, окончательный — Олег запомнил навсегда.

— Я отомщу, — сказал он. — Клянусь тебе, брат. Клянусь тебе, Юрий Игоревич. За тебя. За Фрола. За всех, кто остался здесь. Я отомщу. Я вернусь. И они запомнят моё имя.

Он повернулся и пошёл прочь. Слёзы текли по его лицу, замерзая на щеках ледяными дорожками, и он не знал, чьи это слёзы — его или Олега. Да и какая разница. Боль была одна на двоих.

На обратном пути они нашли ещё двоих выживших — мальчика лет десяти и старуху, его бабку. Они прятались в погребе под обгорелым домом, и Лука обнаружил их, когда услышал слабый плач. Мальчик был ранен — осколок камня попал в плечо, — но жив. Старуха держала его за руку и гладила по голове, и её губы шептали молитву.

— Тихо, тихо, — сказал Лука, опускаясь рядом с ней на корточки. — Свои. Мы свои. Пойдём отсюда.

Старуха подняла на него глаза — выцветшие, слезящиеся, — и вдруг перекрестила его.

— Спаси тебя Господь, сынок, — прошептала она. — Я уж думала, мы тут помрём.

— Не помрёте, — сказал Лука. — Я вас не брошу.

Он взял мальчика на руки — лёгкого, как пёрышко, — и понёс его к опушке. Старуха шла следом, цепляясь за его плащ. Олег смотрел на них и думал: вот оно. Вот ради чего мы выжили. Ради этого.

Когда они вернулись в лагерь, их встречали как героев. Люди выходили из землянок, смотрели на припасы, на спасённых, на Еремея, который шёл, опираясь на плечо Жданко. Ульяна, увидев старого тиуна, всплеснула руками и заплакала — то ли от радости, то ли от горя, то ли от всего сразу. Она уже знала о Фроле — Олег сказал ей там, на поляне, в первый день. И теперь она плакала не только о себе — обо всех, кто выжил.

— Живой! — крикнула она, бросаясь к нему. — Живой, старый ты хрыч! А я уж думала, что и тебя потеряла, что ты там сгорел вместе со своими мешками! Я три дня молилась за тебя, три дня! А ты, оказывается, в подвале сидел, как крот, и даже не думал помирать! Ну как же ты так, старый? Как же ты так — всех пережил?

— Не дождётесь, — проворчал Еремей, но голос его дрогнул, и он вдруг улыбнулся — впервые за эти дни, криво, но искренне. — Я, может, и старый, а ты, девка, ещё молодая. Рано мне на погост, рано. У меня ещё зерно не всё пересчитано. И тебя я без присмотра не оставлю.

Ульяна засмеялась сквозь слёзы, обняла его, прижала к себе, и старый тиун, смутившись, заворчал, но не отстранился. Олег смотрел на них и чувствовал, как в груди разливается что-то тёплое, похожее на надежду.

Олег зашёл в землянку, где лежал Мирослав. Воевода был бледен, но глаза его смотрели ясно, и он даже попытался приподняться на локте, когда князь вошёл. Олег жестом удержал его.