Красный. Пепел

Глава 11. Первая кровь

Стычка произошла через месяц после того, как пришли вести о монголах.

Олег потом часто вспоминал эту дату — конец сентября 1237 года, преддверие зимы. День, когда всё изменилось. День, когда он впервые увидел врага не на миниатюрах и не в летописях, а воочию — и понял, что никакие книги, никакие научные статьи, никакие лекции не готовят к этому. Одно дело — знать по источникам, что монгольская конница была лучшей в XIII веке. Другое — увидеть её в двухстах шагах от себя, услышать свист стрел и крики раненых, почувствовать запах крови и конского пота.

Утро началось серым и пасмурным. Низкие облака висели над городом, обещая дождь, который всё никак не проливался — только морось висела в воздухе, мелкая, почти невидимая. Ветер с Оки приносил запах мокрой земли, прелых листьев и чего-то ещё — горьковатого, тревожного, — может, дыма далёких костров, а может, просто предчувствия беды.

Олег стоял на стене, кутаясь в плащ, и смотрел на восток. Там, за лесами, всё ещё поднимались дымы — теперь уже ближе, чем вчера. Война приближалась с каждым часом. Он чувствовал это физически — как нарастающий гул, как дрожь земли под ногами.

Вчера они были за Воронежем. Сегодня — на полпути к Рязани. Завтра будут здесь. А у меня ещё ничего не готово.

Он одёрнул себя. Это было неправдой. Стены усилены. Ловушки расставлены. Запасы вывезены в лес. Люди обучены. Но ощущение, что он не успевает, не отпускало — и он знал, что это ощущение будет с ним до самого конца.

— Княже!

Олег обернулся. На стену, тяжело дыша, поднимался Жданко. Лицо его было бледным, глаза — расширенными.

— Что? — Олег шагнул к нему.

— Разъезд… вернулся… Стоян… У ворот. Говорит — монголы. В десяти верстах от города. У старого брода. Была стычка.

— Раненые?

— Есть. И убитые тоже. Много.

Олег не помнил, как добежал до ворот. Ноги несли его сами — через детинец, по бревенчатой мостовой, мимо кузни, где Доброга проводил его тревожным взглядом, мимо житниц, где Еремей замер с мешком зерна на плече.

У ворот уже собралась толпа. Люди стояли полукругом, молча, как стоят на похоронах. Слышно было только, как ветер треплет стяги на башне, да как всхрапывают уставшие кони.

Из разъезда, ушедшего вчера на восток, вернулось меньше половины. Семь человек из пятнадцати. Остальные — восемь — остались там, у старого брода.

Они спешились — вернее, слезли с коней, потому что некоторые едва держались в седле. Кольчуги порублены. Шлемы помяты. У одного дружинника — Ивашки — через всю щёку тянулась рваная рана, и парень то и дело прижимал к ней грязную тряпицу, пропитанную кровью. Другой держал руку на перевязи, и рука эта висела под неестественным углом. Третий — совсем молодой, безусый — сидел прямо на земле, обхватив голову руками, и плакал, не стесняясь слёз.

Никто не смеялся над ним. Никто не утешал. Все просто стояли и смотрели.

А впереди, на коне, сидел Стоян. Хмурый, мрачный Стоян. Он был цел — ни царапины, — но лицо его было серым, как пепел. Олег сразу понял: это не страх. Это шок.

— Тихо! — рявкнул Олег, и голос его перекрыл шум. — Тихо, я сказал! Раненые — в дружинную избу. Лекаря сюда. Быстро!

Толпа замерла.

Олег подошёл к Стояну. Тот спешился, опёрся о коня.

— Докладывай, — сказал Олег.

Стоян поднял на него глаза.

— Мы шли по тракту к Воронежу. Как ты велел. Дорога была пуста — ни души. Слишком тихо. Птицы не поют. А они… они ждали нас. У старого брода. С обеих сторон. Пропустили через брод и ударили в спину. Мы даже не видели их, пока первые стрелы не ударили.

— Сколько их было?

— Два десятка. Может, три. Мы не считали. — Стоян потёр лоб. — Они стреляют на скаку, княже. Мчатся во весь опор и бьют без промаха. Целят в коней. Мы потеряли трёх коней убитыми, ещё двух — ранеными, они еле дотащились. Кони падали, ломали строй…

— А потом?

— А потом они сделали вид, что отступают. Я вспомнил, чему ты учил. Кричал: «Стой! Ни с места! Щиты!» Но Ивашка рванулся. За ним — Влас и Прохор. Я кричал им: «Стой! Назад!» А потом те, что отступали, развернулись. Быстро. Очень быстро. Как будто и не убегали вовсе.

Он замолчал. Тишина повисла над площадью.

— Ивашку рубанули по лицу. Саблей. Я думал — всё. А он встал. Потому что рядом был Влас. У него уже рука была сломана, меч не мог держать. Но он бросился на того монгола — телом, плечом, сшиб его с коня. Крикнул: «За Рязань!» — и они покатились по земле. Тут подскочил второй. Полоснул Власа по горлу. Я видел, как он упал. Как кровь хлынула. Как он пытался что-то сказать — и не мог.

Стоян смахнул со щеки слезу — быстрым, злым движением.

— А Прохора — стрелой в спину. Когда пытался вытащить Власа. — Он выдохнул. — Восемь человек, княже. Из пятнадцати. Влас, Прохор, Добрыня-младший, Кузьма, два брата из Ожского… и ещё двое. Раненые вернулись по двое на конях, здоровые вели лошадей в поводу. Остальные — здесь.

По толпе прокатился гул. Кто-то из баб заголосил в голос. Мужики закрестились.

Олег стоял, сжимая кулаки. Восемь человек. Восемь жизней. Влас — рыжебородый весельчак, что ещё вчера шутил у костра. Прохор — коренастый, молчаливый. Добрыня-младший — совсем юный. Влас крикнул «За Рязань!» перед смертью. Как в былинах. Как в песнях, которые ещё не сложили.

Восемь человек. Не тысячи, что полегли бы у Воронежа, если бы Юрий вывел рать. Но и это — кровь. И это — только начало.

Он заставил себя дышать. Вдох. Выдох. Паника отступила, сменившись холодной ясностью — той самой, что приходит перед боем.

— Ты всё правильно сделал, Стоян. Ты вывел людей. Ты сохранил строй. Если бы не ты — погибли бы все. Влас, Прохор, остальные — они погибли не зря. Теперь мы знаем: они бьют из засады. Они целят в коней. Они притворяются, что отступают. И мы больше не попадёмся.

Стоян поднял глаза, и в них мелькнуло что-то похожее на благодарность. Он кивнул — коротко, по-воински.

— Мы взяли одного, — добавил он. — Живого. Раненого. Стрела в плече, но идти может. Он в обозе, под охраной.

— Молодец. Раненых — к лекарю. Убитых — похоронить завтра с честью. Пленного — в поруб. Я допрошу его лично.

Он повернулся к толпе.

— Люди рязанские! Мы потеряли сегодня восьмерых. Восемь храбрых воинов. Они не прятались. Они не бежали. Влас перед смертью крикнул «За Рязань!» — и я хочу, чтобы вы это запомнили. Чтобы каждый из вас, кто пойдёт на стены, помнил: мы бьёмся за своих. За живых и за мёртвых.

Из толпы выкрикнули:

— Влас!

И другой голос подхватил:

— Прохор!

И третий:

— Добрыня!