Страница 31 из 106
— Продолжим, княже. — Тихон помолчал, потом добавил тише, так, чтобы слышал только Олег: — Знаешь, княже, я ведь и не чаял, что до этого дело дойдёт. Сколько лет говорили, сколько обещали, сколько на советах лавки протирали — а воз и ныне там. А ты пришёл — и за день всё с места сдвинул.
Олег посмотрел на него — на этого сухого, жилистого мужика, который десять лет ждал, пока князья договорятся, — и усмехнулся.
— Я не пришёл, Тихон. Я просто не ушёл.
Древодел посмотрел на него долгим, оценивающим взглядом. Так смотрят на новое бревно: годится ли, не треснет ли под нагрузкой. Потом кивнул — не как работник князю, а как равный равному.
— Добро, княже. Завтра придём.
Олег возвращался домой в сумерках. Солнце уже село за Оку, и небо на западе окрасилось в густой, почти кровавый цвет — багровый, с золотыми подпалинами по краям. Над рекой поднимался туман — он стелился по воде, заволакивал мостки, скрадывал очертания лодок, и казалось, что лодки висят в воздухе, над белой пеленой.
Город затихал. Где-то далеко, на посаде, лаяла собака — одиноко, безответно. Перекликались ночные сторожа: «Слу-у-шай!» — «Слу-у-шаю!» — и голоса их, протяжные, низкие, плыли над городом, как далёкий колокольный звон. Ветер, вернувшийся под вечер, снова трепал ставни, но уже без дневной злости — мягко, по-домашнему, словно укладывал город спать.
Рядом шагал Корней. Он работал вместе со всеми — таскал брёвна, подносил воду, — и теперь, уставший, но довольный, шёл рядом с князем. Он был из тех людей, которые не говорят без нужды, но если говорят — то по делу.
— Знаешь, княже, — сказал он негромко, — я ведь сначала думал: чего ты на стены полез? Древоделы сами справятся. А теперь вижу — ты не за тем пошёл. Ты пошёл, чтоб Тихон тебя увидел. Чтоб мужики увидели. Чтоб знали: князь рядом. Князь не в тереме сидит.
Олег усмехнулся.
— Ты умный, Корней.
— Не умный. Жизнь научила. — Корней помолчал, глядя на тёмную воду Оки. — Я когда мальчишкой был, у нас в Заречье половцы набежали. Князь тогда в городе сидел, дружину не выслал — побоялся. Мы сами отбивались. Трёх мужиков убили, двоих в полон угнали. А князю хоть бы что. С тех пор я князьям не верю.
— А мне?
Корней посмотрел на него долгим взглядом. В сумерках его лицо казалось вырезанным из тёмного дерева — резкие черты, глубокие тени под скулами, крепко сжатые губы.
— Ты другой, Олег Ингваревич. Ты сам в кузне стоишь. Сам на стены лезешь. Сам пашешь. Такому — верю.
Олег ничего не ответил. Он стоял и смотрел на реку, на туман, на тёмную полосу леса за Окой. Где-то там, за этим лесом, за Воронежем, уже стояли монгольские шатры. Где-то там решалась судьба всего, что он видел сейчас.
Год. Может, меньше. Я проиграю. Но те, кто выживет, — запомнят. И пойдут за мной.
Они попрощались у развилки, и Олег направился к детинцу. В тереме было тихо — только свеча потрескивала на столе, да где-то вдалеке, на стене, перекликались сторожа. Он сел на лавку, вытянул гудящие ноги и закрыл глаза.
Перед глазами встало лицо Гостомысла — красное, мясистое, с маленькими колючими глазками. «Он за постройки отвечает. Все городские работы — через него». Значит, завтра придётся идти к нему. Или к Юрию. Или к обоим сразу.
Ничего. Прорвёмся.