Страница 71 из 188
Н. пишет в своей книге, что любовь подходит к концу, когда любящие начинают вспоминать первый день, первый поцелуй… Сегодня я думала об этом — греховное отклонение, — а не о контактных зонах и функции тротуара. Мне было страшно за нас обоих… Неужели это начало конца — тот миг?.. Я с удивлением, все еще с удивлением, вспоминаю незнакомца в серо-зеленой куртке. Когда же иссякнет мое изумление перед чудом, жажда прикосновения к твоей коже, неодолимое желание вдыхать твой запах? Когда… ты вернешься домой (мы женаты, спокойны, устроены), я слышу твои шаги, а мое сердце не бьется сильнее, ты целуешь меня в лоб, спрашиваешь: что новенького? Я отвечаю: все в порядке, искоса взглядывая на твою сигарету — у тебя невыносимая привычка стряхивать пепел на ковер, — ты знаешь, что я уставилась на сигарету и что сейчас я напоминаю тебе — пора мыть руки и что в ванной пол, как всегда, залит водой, ты, конечно, все засыпаешь пеплом, а я говорю: господи, ну почему нельзя взять пепельницу, неужели ты воображаешь, что мне приятно каждый день чистить ковер? Или ничего не говорю, только молча, терпеливо ставлю перед тобой пепельницу, мое молчание сердит тебя… Или: мы сидим в ресторане (в рестораны мы ходим редко, дома уютнее, телевизор, шведские кресла, полный бар холодных напитков, виски из Праги или из Румынии, контрабандная «Белая лошадь»: вот маленькие отступления от обыденности, которые мы себе еще позволяем), заказываешь ты, спрашивать меня тебе не нужно, уже десять лет я пью черный кофе с сахаром, но ты, вежливый муж, все-таки спрашиваешь, мы неизменно соблюдаем вежливость, даже с глазу на глаз, даже после ссоры, особенно после ссоры — убийственную вежливость, мы говорим негромко, не размахивая руками, как в юные годы, но тем не менее оживленно — слава богу, мы не похожи на супружеские пары, что вечно молчат, смертельно докучая друг другу, — конечно, у нас уже не происходят дикие стычки из-за психоанализа, мы давно знаем, где можно достигнуть единения, где нельзя, это строго разграниченные сферы, и к ним мы относимся с уважением, мы разумные люди, итак, мы беседуем, я беру сигарету, ты сегодня рассеян, забываешь подать мне спичку, я говорю: раньше… Но не запальчиво, а улыбаясь, право же, к таким упущениям не стоит относиться трагически, мы улыбаемся, говоря «раньше», мы благоразумные люди и знаем, что не все остается, как «раньше», и что для нас законы времени существуют так же, как для других… Знакомый подходит к нашему столику: «Я не помешаю?» — нет, нет, напротив, мы очень рады (конечно, нельзя сказать, чтобы мы скучали)… он внимательно слушает тебя, он умен, а ты развиваешь свою мысль красноречивее, чем когда-либо, придумываешь более элегантные формулировки, решив склонить его на свою сторону — во всяком случае, поразить его (меня ты уже давно не поражаешь), я предоставляю тебе говорить, терпеливо слушаю, как ты остришь, и откидываюсь на спинку стула.
Мужчины,
теперь вы устанавливаете общественные связи на Луне, на
Луне,
господи, боже мой, надо бы сначала на Земле… а может, он недурен, этот наш знакомый, он целует мне руку, ты смотришь на меня, а я вижу себя твоими глазами — оживленную, раскрасневшуюся, с сияющим взглядом, и смех у меня какой-то другой, глубокий, ты не ревнуешь, скорее забавляешься, я знаю, что ты думаешь, и ты знаешь, что я это знаю, теперь ты откидываешься на спинку стула, ты не в претензии на него за рыцарский поцелуй руки, за мой сияющий взгляд, за флирт (все твоя проклятая терпимость: на летнем балу после трех танцев в обнимку с неким имярек ты предостерег меня, как брат младшую сестру: поосторожнее, детка, этот тебе не подходит), ты уверен, что я не изменю тебе, и я в тебе уверена — хотя мы разумно допускаем такую возможность, — мы уже не целуемся так часто, так страстно, как раньше, зато у нас теперь больше опыта, больше наша готовность подарить и принять наслаждение, нет, другого я не хочу, не хочу того, кто будет не ты, не хочу, и все… свою руку я кладу на твою и улыбаюсь тебе (наш знакомый потом скажет: после десяти лет они все еще влюблены, счастливый брак), и ты никогда не узнаешь, что в эту секунду я поставила тебе в счет все, что из-за тебя упустила… А может быть?..
Нет. Не может быть, Бен, чтобы с нами произошло то же, что происходит с другими. Мы будем исключением из правила — если существует такое правило, чтобы кончался возраст открытий, чтобы иссыхали истории, которые начинают словами: когда мы в первый раз… Тысяча комнат, и нам еще предстоит их отпереть (прежде чем мы доберемся до некой комнатушки, комнатушки Синей Бороды в самом дальнем углу, известно ведь, как это кончается). В любви всегда вновь наступает «первый раз». Страх нынешней ночью… может быть оттого, что я наконец узнала — ничто не повторяется: не повторится чувство, которое мы испытали, когда ты укрыл меня своей курткой, и никогда больше мы не будем плакать, как тогда на кровати в омерзительном берлинском пансионе…
Шафхойтлин приходил уже третий вечер, Франциска удивлялась, неужели все еще не расчистили шоссе на Уленхорст. В первый вечер он, словно бы оправдываясь, сказал: пришлось вернуться, сугробы метра два вышиной, автобус застрял. Застрял в снегу, повторил он, потирая закоченевшие руки; с его сапог на пол натекла снеговая вода. Красный, с заиндевевшими ресницами под мокрым мехом боярской шапки он выглядел совсем молодым и по-мальчишески радовался метели, белым дюнам на шоссе и моменту, когда автобус, словно снежный ком, скользнул в пустоту, опрокинулся — свет фар хлестнул по дереву, по мерцающей, круто клонящейся вперед стене, снова, совсем рядом, по дереву — и скатился в кювет, мягко, без сотрясения, хотя женщины и завизжали… скатился с шоссе, как жук-рогач скатывается с косо поставленной стеклянной пластинки. Об этом Шафхойтлин рассказал, умолчав о получасе в кювете, когда он, стоя по пояс в снегу, вытаскивал из автобуса ребятишек и круглых, точно луковицы, крестьянок в их семи юбках, наперегонки с водителем откапывал машину и потел.