Страница 69 из 188
7
Вчера вечером я опять перечитала «Ночной дозор» Н., при этом мне пришлось перепахать всего Митчерлиха… В памяти воскресли влажный запах земли и осенних цветов. Туман клубился за окном. Пришла осень, Бен (а где будем мы зимой?). Впервые я встретила Н. у Регера. В его доме собиралось все лучшее и высшее или то, что имело шанс стать таковым. У Регера словно имелась какая-то антенна, улавливающая людей с будущим, шестое чувство прославленных издателей, отец рассказывал мне о них скорее с отвращением, чем с восторгом… Ты только подумай, он еще был знаком с Ровольтом и с обоими Кассирерами, они его шокировали, вернее, их протеже, сплошь модернисты (само это слово было для него пугалом), и — Бен, когда я думаю, что он мог бы иметь Сезанна или Писарро вместо своих дурацких голландцев, которых ценят еще только из-за патины времени на их именах… Да, если бы мадам, наша мамочка, своевременно его обуздала… она с ее деляческими инстинктами уже за три года знает, когда люди будут помешаны на готических мадоннах, а когда на непристойных негритянских идолах…
Регер пригласил Н. к ужину, собственно, из-за одной-единственной фразы: это все дерьмо, сказал тот, но здесь, здесь лев показал свои когти… Н. было тогда уже за тридцать, долговязое огородное пугало, в костюме конфирманта — рукава доходили ему разве что до локтя, примечательны в нем были только глаза, прикрытые длинными девичьими ресницами. Обалделый от застенчивости, раздавленный восторгами Регера, он ворчал, словно дворовый пес, держал нож в левой руке и так отчаянно боролся со своим бифштексом, что у других кусок застревал в горле. Когда он опрокинул бокал с вином, это была уже катастрофа, все потупились от смущения или из тактичности, что, пожалуй, еще хуже, только Регер улыбнулся ему: спасибо, друг мой, что вы напоминаете мне о моем упущении, с этими словами он взял еще наполовину полную бутылку красного вина и вылил его на скатерть. Он имел бурный успех, а гости весь вечер выглядели так, будто получили воспитание в доброй старой Англии.
Регер был великолепен, когда заключал кого-то в свое сердце, расточителен и жесток. Широкая натура, говорил Вильгельм… Н., правда, оставался ворчливым пугалом, как в первый день, но был любимой идеей Регера, который давал ему все, в чем нуждается начинающий, одобрение и прибор за своим столом, связи и живодера в роли издателя, холодного, сонного, интеллигентного и до того закосневшего в своем снобизме, что все иностранные слова он произносил на немецкий лад, а в нужный момент бывал нежен, как маргаритка. Через два года Регер, вероятно, потерял бы терпение, но через два года как раз вышла «Дорога на Лодзь», и если эта книга и была написана кровью сердца, то Регерова сердца, конечно…
Еще двумя годами позднее Н. выпустил в свет «Подсолнухи», сплошь напыщенное слабоумие, если тебя интересует мое мнение. Регер говорил, что неудача может постигнуть каждого, — но Н. был уже Н., а не каждый, и Регер еще раз испытал горькое разочарование учителя, чей ученик восстал против него, советы принимал за опеку, требования — за кандалы и, выйдя из полутьмы своих возможностей, оглянулся вокруг, чтобы собрать прописные истины о себе самом. Регер из комка глины слепил человека, научил его ходить, и человек этот воспользовался дарованной ему новой способностью, чтобы шагать на свой лад, все быстрее, все дальше уходя от своего создателя. Он научил его видеть, и человек воспользовался своим зрением, чтобы разглядеть суетные слабости учителя и поискать себе места в мире, места под солнцем, на которое не упадет тень учителя…
До этого времени я могу проследить жизнь Н.: мне случалось ненавидеть Регера, тиранию его любви и его проповеди, к тому же я уяснила себе мелочные, шарлатанские свойства его натуры. Прежде, еще студенткой, я преклонялась перед титаном, закидывала голову, чтобы взглянуть на этот столп мудрости, но полюбила его уже позднее (я для простоты называю любовью это причудливое смешение чувств) и ни на миг не переставала испытывать к нему благодарность… Почему ты не смеешься, дорогой? Смейся, я не против. Благодарность — добродетель простодушных, тех, что ревут в кино, если любовники вынуждены разойтись, и внушают себе, что злой человек похож на черта.
Но Н. не хочет, чтобы вспоминали, как он начинал… Тираны уничтожали своих стремянных по этическим соображениям, а может, и без оных: заговор, раскрытый в последнюю минуту, или автомобильная катастрофа в глухом переулке, как в детективе, где босс со шрамом приглядывается к своим гангстерам: «Мальчики, один из вас знает слишком много…» Но нет, нет, у Н. прошлое чисто, он не читает детективов и, сидя за рулем, без сомнения, не думает о глухих переулках и свидетелях, ставших жертвами катастрофы. Бескровные казни: он вычеркивает их из памяти, если же когда и обернется к прошлому, то прибегнет к оптическим трюкам; некоторых людей он превращает в фигурки ростом в один дюйм или в марионеток.
Позднее он уехал в Берлин и встретился мне через много лет на поэтическом чтении в Нейштадте, он и его жена, нет, не жена: супруга, хранительница святого Грааля, крупная, белокурая, спокойная, бдительная, в полном смысле слова дама, с длинной шеей и улыбкой, отлично монтирующейся с ее косметикой… Супруга человека, которого в газетных заметках о каком-нибудь приеме причисляют к представителям искусства и культуры и который — так чутко реагирует журналистский язык — не находится, а пребывает за границей. Выгоднейший обмен, если вспомнить, что у другой были все признаки первой жены: необразованная, грубоватая, с налетом пошлости, растолстевшая после троих детей, плохо причесанная, кожа на руках, как терка, и вечно спускающиеся чулки. Очевидный пример отсутствия духовной гармонии в браке.
Однако Н. и его первая жена вышли за рамки долгого опыта: Н. не сменил жену, не выбросил, как изношенное пальто. Она от него ушла, когда первые его успехи уже остались позади, под ногами у него была твердая почва, а в руках ключи от рая. Через три дня после переезда на новую квартиру она запаковала чемоданы, взяла детей и скрылась. Она успела оклеить обоями стены, навощить и натереть полы, сготовить обед… Н. как потерянный блуждал по опустевшей квартире… Регер разыскал ее, она опять работала на текстильной фабрике, как и до рождения первого ребенка. Она ничего не объяснила, возможно не сумела объяснить, очень уж была неразговорчива, сказала только, что не хочет, чтобы ее вконец заездили… Понимай как знаешь.