Страница 67 из 188
Франциска склонилась над чертежами и спросила тихо, сквозь зубы:
— Почему вы не стали дизайнером?
Язваук ничего не ответил, и несколько минут она слышала только потрескивание плитки, которая, остывая, становилась черно-красной, и тягучий стук капели за окном… она чувствовала его взгляд, точный и осязаемый, как прикосновение пальца, он ее нервировал, и она нащупала под твердой желтой бумагой пачку сигарет.
— Мы квиты, — сказала она.
Язваук встал, обошел вокруг стола и подал ей зажигалку с монограммой: размашистый и высоко вздернутый хвостик «Я» огибал «М», что значило Мориц. Запястье в белом нейлоновом манжете и тыльная сторона ладони были загорелыми, а ладонь розовой, как у мулата, и розовым же отливали ногти, выпуклые, отполированные, овально подстриженные, — этот денди делает маникюр.
— Значит, мы квиты, — медленно проговорил Язваук.
— Мне очень жаль, это был удар ниже пояса.
— И к тому же прицельный.
— Ну хорошо, пусть прицельный.
— Вы считаете, — сказал Язваук без улыбки, — вы считаете, что у меня нет в работе своего лица… Я верно вас понял?
— Вы прекрасно меня поняли. Войдите, — сказала она Гертруде, которая, даже не постучавшись, просунула в дверь свой огромный лоб с пуделиными кудерьками и переводила взгляд с Франциски на Язваука, прислонившегося к столу. Язваук пожал плечами, сунул руки в карманы и вразвалочку пошел к своему месту. Гертруда проводила его глазами, молча, все понимая и злясь, она была довольна его досадой: пусть понервничает, золотой мальчик, и, уже скрывшись за дверью, гаркнула:
— Фрау Линкерханд, к шефу!
— Слушаюсь! — ответила Франциска, но осталась сидеть, поставила локти на стол, подперла руками подбородок и смотрела на Язваука. Он чуть-чуть переменился в лице, как-то обмяк, освободившись от обязанности нравиться: помятая кожа, расплывшиеся губы и взгляд, какой иногда бывает у мужчин в трамвае по вечерам, устало или рассеянно устремленный в одну точку на запотевшем стекле, по которому как бы стекает свет. (Маршрут и остановки уже часть их физического бытия.) Держась рукой за кожаную петлю, они качаются как маятник, эти неопределенные четверть часа между заводскими воротами и дверью квартиры, работой и ужином, слегка подгибают колени, когда их бросает на повороте, смотрят и не видят, как бежит за окнами реклама — красная, белая, зеленая, они в пути, и только… Она застала его врасплох, и он тут же отвел взгляд.
— Долго вы собираетесь пробыть в Нейштадте? — спросил он.
— Я? Наверно, с год…
— А не боитесь застрять?
— Нет, — отвечала она с улыбкой. Язваук тоже улыбнулся, как всегда юношески мило, и сказал:
— Я здесь четыре года.
— Довольно долго для Нейштадта.
— Здесь или еще где… Я не честолюбив, — отвечал он, дохнул себе на ногти и потер их о рукав пиджака. — У меня нет своего лица, к счастью для меня и для Нейштадта… Четыре года назад мы выбросили лозунг, прекрасная коллега: «Страна смотрит на нас, отважных создателей социалистического города…» — мощная кампания моралистов во главе с профессором Панкрацем… — Он поднес руку к свету, растопырил, потом снова сжал пальцы и подул на свои блестящие как зеркало ногти. — Эту руку пожимал председатель Совета Министров… а сегодня… — добавил он и принялся полировать ногти на левой руке, — сегодня мы passé
[29]
[Здесь: отошли в прошлое (франц.).]
, моралисты смылись, великий Панкрац осчастливил другие края, а наземный персонал еще делает грязную работу, восстанавливает город… Может, хватит?
— Продолжайте, — сказала Франциска, она сидела вся красная, несмотря на его простодушную и приветливую мину.
Язваук пожал плечами.
— Нет больше никаких председателей Совета Министров. Каждые три месяца — делегация, Всеобщая конфедерация труда, или представители лейбористской партии, или что-нибудь в этом роде… Все миновало, и приемы в «Голубе мира» тоже. Ландауер — это совсем другой стиль, всегда джентльмен, несколько бутылок шампанского для него ничего не значили. Вот и все. Клянусь вам, мне не в чем признаваться. Я доволен, ей-богу… Начальство приходит и уходит, а Язваук остается… Бьюсь об заклад, что Шафхойтлин самое позднее через год даст тягу. Если его еще раньше не хватит удар оттого, что ему придется пригласить на чашку кофе трех французов да еще переводчика. — Язваук увлекся сплетнями о Шафхойтлине, скряге и карьеристе, о его бухгалтерской расчетливости… Он болтал, острил, преувеличивал, образом, вернее, карикатурой человека, который нагибается за каждым гвоздем и считает конторские скрепки, заслоняя свой собственный образ, вспотевшего Язваука, покорного взгляду серых глаз, жмущегося к дверному косяку в животном страхе насилия… (Неприятный осадок, оставшийся от детской боязни потасовок, игр на школьном дворе с мячом, больно ударяющим в грудь или в ногу, от грубых шуток однокашников, которые сталкивали его в бассейн со скользкого трамплина, прыгали ему на плечи, а он, ничего не видя, задыхаясь, широко открывал рот и глотал зеленую, тепловатую, пахнущую хлоркой воду.)
Франциска сидела как на иголках, бог весть почему страдая от этих злых анекдотов, а когда Язваук дошел до семейной жизни и жены Шафхойтлина, она перебила его:
— Довольно, Шафхойтлин в подштанниках меня не интересует.
В этот миг раздалось стремительное дребезжание церковного колокола. Они вскочили и бросились к окну.
— Новый сосед, — произнес Язваук.
— Еще один из рода Кубитц, или Книхалла, или Пржевозник, — подхватила Франциска, — в последнее тысячелетие здесь существуют только три семейства, которым ставят памятники.
— Вы забываете прославленный род Язвауков. Один мой дядя был королем сорбов или по крайней мере мог бы им стать.