Страница 60 из 188
— Нет. В меня? С чего бы? — Франциску испугало, что кто-то проникся к ней симпатией, и в тот же миг она почувствовала себя связанной, ясно ведь, что и Гертруда ждет от нее того же, это злосчастное, исковерканное создание, она впервые, бог знает с какого времени, не схватила руку, протянутую ей (протянутую случайно, в порыве сентиментальности, сказала себе Франциска, в такой вечер иной раз цепляешься за первого встречного). Она читала сочувствие в глазах фрау Хельвиг. Когда Франциска накинула на плечи чужое пальто, оно показалось ей тяжелым, материя — грубой, это бремя испортило ей настроение. Она не хотела никаких дружб, больше не хотела никакой любви, чувствуя, что ее независимость под угрозой: друзья предъявляют требования, они хотят обладать, вторгаться в сферы, принадлежащие мне одной. Я не хочу инвестировать свои чувства — это кончается разочарованием. Даже о Регере она сейчас думала с антипатией: он пытался сделать из нее слабое подобие самого себя.
Она шла быстро, как на приступ, опустив низкий упрямый лоб. Гертруда стояла, прислонясь к дверям дома, дрожащая, вся скрюченная от холода, скрестив руки на груди; Франциска швырнула ей пальто.
— Что за манера, — фыркнула она, — удирать… в такой холод… Так и помереть недолго.
— Ну и что, — отвечала Гертруда, стуча зубами и смиренно глядя в лицо Франциски (она мучительно пыталась сосредоточить на одной точке беспокойно бегающие глаза). Франциска натянула варежки на ее окоченевшие руки.
— Ну вот, сейчас я разревусь. Девочка со спичками… Кошмар. Если стены опять будут валиться на вас, приходите ко мне в гости. Только не говорите этой чертовой ерунды насчет смерти. Неужто вы совсем не любопытны? Неужто вам неинтересно, какая завтра будет погода, что лежит в почтовом ящике — а вдруг письмо, которое все изменит… что вон за тем углом человек, чудо… Мой брат говорит, я любопытна, как обезьяна, бегаю и смотрю, что новенького. — Наконец-то ей удалось рассмешить Гертруду. — Мой брат, — (быстрее бьется сердце при воспоминании о незнакомце), — занимается интереснейшими вещами, он ускоряет атомы, знаете, гоняет их по кругу… — И медленно добавила: — Он работает над урегулированием термоядерных реакций.
Гертруда захлопала кукольными ресницами.
— Над чем?
— Понятия не имею. Он мне объяснял… Если бы он знал, что мне его атомы представляются головастиками с крохотными хвостиками, он бы меня придушил.
Гертруда взяла Франциску под руку, она шла, неудобно наклонясь: Франциска едва доходила ей до плеча.
— Давайте заглядывать в окна, — предложила Франциска, — это здорово интересно, можно выдумывать всякие истории… настоящий домашний театр.
Она болтала без передышки, просто по доброте душевной, желая подбодрить Гертруду, бездарную партнершу в такой игре, скучную, лишенную фантазии… С Регером, о, это было совсем другое дело, они могли полчаса простаивать под освещенным окном, затаив дыхание, взволнованные, жаждущие проникнуть в чужую жизнь… или сидели в машине без света, неотрывно следя за молчаливой игрой, за пантомимой без грима, которую они сами себе демонстрировали движениями рук, поворотом головы, быстро надутыми губами, улыбкой Нарцисса перед зеркалом… Франциска с полуоткрытым ртом, высунув кончик языка, вдруг заливается краской от стыда или страха… Они упражнялись в том, чтобы по столу, картине, рисунку на обоях определить профессию хозяина дома, его вкусы, его пристрастия. Заключали пари. Регер, своенравный и пылкий, доходил до того, что звонил или стучал в окно к чужим людям, чтобы расспросить их, в девяти случаях из десяти он оказывался прав, а Франциска вскрикивала, просто жуть берет, у него какое-то шестое чувство… Регер трепал ее по щеке, он был великодушен, ты тоже научишься, малышка, говорил он. Безвкусица возмущала его, в квартиры он вламываться не мог, но зато в ресторане на Старом рынке срывал со стен искусственные ярко-красные и ярко-желтые виноградные листья и градом проклятий прогонял в кухню примчавшегося главу заведения…
На улице Франциска замолчала, она еще чувствовала девушку рядом с собой, через пальто ощущала теплую мягкую грудь на своем предплечье, ей не было противно, девушки приятны на ощупь, но тотчас забыла о ней и ближе придвинулась к Регеру в темной машине (где пахло холодным сигарным пеплом) и смотрела вверх, на окна, без прежнего жадного любопытства, скорее с досадой: но тут ведь и стошнить человека может… — у них вкус семейства Экс… мысль о клане спасла ее от искуса, от унылой потребности возврата к семейному союзу. Она разглядывала мебель, вьющиеся растения на пирамидальных бамбуковых жардиньерках, лампы, трехрожковые и пятирожковые люстры, льющие немилосердно белый свет над столом, стоящим точно посредине комнаты, торшеры с красными шелковыми абажурами; там, где не были задернуты шторы, можно было рассмотреть картины на стенах: луга, олени, цветные фотографии и раскрашенные циновки — бледные цапли в камышах…
— В нашем блоке недавно побывали разносчики, — сказала она, — сколько они берут за эту красоту?
— С цветами — сорок марок, с фигурами — девяносто, — отвечала Гертруда.
— Это уже уголовщина, — заметила Франциска.
Гертруда жила в том же блоке, двумя подъездами дальше и не так удобно, как Франциска, комнатушка крохотная, но зато отдельная, — узкий шкаф и раскладушка, а в квартире, кроме нее, пять девушек, можно себе представить кухонные свары по утрам — из-за газовой плиты, из-за ванны, из-за веревки для белья… Они приводили мужчин, эти грязнухи, и нещадно потешались над Гертрудой, которая мужчин и на дух не переносила, подстрекая ее к дикой брани. Мужчины и девицы выли от хохота: ну и язык у нее — видно, от своей проститутки-мамаши унаследовала. Гертруда чувствовала себя затравленной, загнанной в угол, бросалась в бой, не дожидаясь атаки врата, и люди считали ее комичной и жуткой: крыса, которая от страха со свистом кидается в лицо каждому, кто к ней приблизился…
Она явилась уже на следующий вечер, через чердак, в домашних туфлях, которые сняла у дверей Франциски.
— Не помешаю? — хрипло шепнула Гертруда.
Франциска лежала на кровати и писала.
— Я работаю, — мрачно отвечала она. Но смягчилась, увидев, что Гертруда в одних чулках стоит на цыпочках, а на ее лице, как бы придавленном тяжестью лба, борются гордость, недоверие и смиренная преданность. — Скажите, сколько стоит материя на гардины, бумажная или что-нибудь в этом роде?
— Но у вас же тут красивые гардины.